Согласно Уставу уголовного судопроизводства 1864 года предварительное расследование рассматривалось в качестве самостоятельной и обязательной стадии уголовного судопроизводства. По общему смыслу положений Устава уголовного судопроизводства лицо не могло быть подвергнуто судебному преследованию до установления фактических обстоятельств преступления и осуществления проверки обоснованности уголовного преследования (статья 1). Статьей 5 Устава уголовного производства предпринята попытка разграничения полномочий в рамках осуществления предварительного расследования, направленное на дифференциацию задач и функций различных участников уголовного судопроизводства [1].

Проблема оптимизации взаимодействия и баланса на досудебных стадиях уголовного процесса является одной из наиболее дискуссионных в науке и практике отечественного правоприменения. Центральное место в научной полемике занимает вопрос о природе и границах прокурорского надзора за предварительным следствием. Согласно позиции И. Я. Фойницкого, основная роль прокурора была направлена на наблюдение за охранением законов при производстве следствия [8, c. 373–374]. Вместе с тем, разрешение данной проблемы в рамках проведенной судебной реформы 1864 года находилось на стыке компромисса между двумя фундаментальными, однако конфликтующим между собой принципами: независимость судебного следователя и императивность установления объективной истины по делу через воздействие органов прокуратуры.

С момента действия Устава уголовного судопроизводства 1864 года прослеживается стремление законодателя к созданию системы сдержек и противовесов на стадии предварительного следствия. Судебный следователь представляется как независимая фигура в системе органов государственной власти, основная функция которого заключалась в осуществлении объективного и беспристрастного расследования. Вместе с тем, независимость судебного следователя, закрепленная нормами статьи 264 Устава уголовного судопроизводства (осуществление всех мер «собственной властью»), не была абсолютной, поскольку была сбалансирована контрольно-надзорными полномочиями со стороны других органов власти: прокурора и суда [1].

Законодатель в рамках Устава уголовного судопроизводства 1864 года разграничивает функции между судебным следователем и прокурором. В соответствии со статьей 278 Устава уголовного судопроизводства прокурор и его товарищи не имели право проводить следственные действия, что юридически отделяло надзор от непосредственного руководства следствием. Роль прокурора на указанной стадии выражена в статье 281 Устава уголовного судопроизводства и заключается в наблюдении за производством следственных действий. Прокурорский надзор на стадии предварительного следствия реализовывался через ряд императивных полномочий, обеспечивавших всеобъемлющий доступ к ходу следствия: присутствие при осуществлении следственных действий (статья 280), дача предложений о направления следствия (статья 281), получение уведомления о задержании обвиняемого (статья 283), прекращение уголовного дела (статья 277).

Особое значение имело присутствие прокурора при производстве дознания по государственным преступлениям в силу их особой государственной и общественной важности. Как отмечает В. П. Горбачев, в сфере государственных преступлений практика прокурорского надзора кардинально отличалась от обычной [4, c. 67]. Юридическая практика, рассматриваемого периода, свидетельствует, что при расследовании общеуголовных дел присутствие прокурора на дознании не было частым явлением, однако по делам политического характера его личное участие становилось обязательным правилом и строгим требованием инструкций. Об этом также свидетельствуют ряд правовых документов, утвержденных в последующие годы после проведения судебной реформы 1864 года (например, Циркуляр от 09.01.1899 № 51, циркулярное предписание прокурора Киевской судебной палаты от 30.04.1898 № 397).

Формально обозначенные полномочия были направлены на обеспечение законности, всесторонности и полноты осуществляемого расследования. Исследователь С. И. Викторский отмечает, что фигура прокурора на стадии предварительного расследования выступала гарантом от произвола следователей и сопутствующих процессуальных ошибок, что в свою очередь создавало сбалансированную систему уголовного процесса [3, c. 115]. В то же время с учетом двойственной природы прокурора в уголовном судопроизводстве (с одной стороны, его задачей было обеспечение законности на любой стадии, а с другой стороны, он выступал стороной по делу — государственным обвинителем).

Глубинной проблемой была институциональная коллизия между судебным следователем и прокурором. Следователь, воплощавший идею объективного и независимого исследования, часто воспринимал прокурорский надзор как вторжение в свою исключительную компетенцию. Прокурор же, неся ответственность за итог дела в суде, видел в независимости следователя препятствие для достижения законного, с его точки зрения, результата — обвинения.

Вместе с тем, институциональный анализ положения органов прокуратуры на стадии предварительного следствия позволяет выявить механизм скрытого давления, заложенный в Уставе уголовного судопроизводства. Роль прокуратуры на указанном этапе уголовного судопроизводства выстраивалась на основе сочетания трех функций: санкционирование начала производства, наблюдение за ходом осуществления следствия, окончательная оценка результата расследования.

Двойственность положения прокурора на стадии предварительного следствия после проведения судебной реформы 1864 года породила неоднозначную позицию и в отечественной доктрине. Анализ научно-исследовательской литературы позволяет выделить несколько сформулированных позиций.

Значительная часть правоведов и практиков дореволюционного этапа, в частности из прокурорского состава, отрицала наличие системной зависимости следователя от прокурора. Категоричность указанной позиции отражена, например, в работах П. Н. Обнинского (бывший прокурор Московского окружного суда), который отмечал, что зависимость следователя, внушаемая рядом представителей общественности, есть явление «кажущееся», а давление прокуратуры — «иллюзорно» [6, с. 260]. По мнению автора, перечень полномочий, определенных в Уставе уголовного судопроизводства [1], был строго ограничен нормами закона, при этом исходя из буквального толкования положений следует, что функционал прокурора сводился именно к осуществлению надзора. Кроме того, осуществление фактического руководства следствием представлялось невозможным в силу высокой нагрузки органов прокуратуры. Схожей позиции придерживался также юрист Б. Л. Бразоль. Указанные авторы отмечали, что законом были предоставлены достаточные средства для отстаивания следователем собственной позиции перед прокурором, включая и обжалование его незаконных действий.

В то же время имеет место и противоположная точка зрения, в соответствии с которой, несмотря на строго очерченные рамки деятельности прокурора в части контроля над следственной деятельностью, фактически существовали и иные механизмы влияния. Указанной позиции придерживаются юристы В. К. Случевский [7, с. 243] и А. А. Квачевский [5, с. 305]. По мнению исследователей, решающее значение имели не формальные полномочия, обозначенные в Уставе уголовного судопроизводства, а административный фактор. Прокурор, обладая авторитетом и являясь представителем государства, обладал реальной возможностью формировать мнение о профессиональных качествах следователя; фактически от прокурора зависела и последующая карьера судебного следователя.

В качестве дополнительного административного влияния необходимо также отметить следующее. Прокуроры подчинялись министру юстиции, одновременно являющегося генерал-прокурором. Указанное подчинение, равно как и иные каналы внешнего государственного воздействия (губернские власти, полиция, жандермия по делам о государственных преступления, в том числе могли влиять на осуществление полномочий следователя).

В соответствии со статьей 281 Устава уголовного судопроизводства прокурору предоставлялось право на дачу указаний о производстве дополнительных следственных действий. Сторонники рассматриваемой позиции указывали, что действие данной статьи фактически сдвигало расследование в пользу обвинительного заключения, что в свою очередь искажало нейтралитет фигуры следователя.

Таким образом, анализ положений Устава уголовного судопроизводства, а также взглядов классиков отечественной правовой доктрины позволяет сделать вывод, что законодатель 1864 года сделал попытку сформулировать взвешенную, хотя и не лишенную внутренних противоречий, модель. Прокурорский надзор за осуществление предварительного следствия был направлен на обеспечение внутреннего баланса правовой системы, соблюдение принципов законности и всесторонности расследования. Задачей прокурорского надзора, по замыслу законодателя, не являлось упразднения самостоятельности судебного следователя при осуществлении предварительного следствия. Несмотря на это, исторический опыт демонстрирует, что имело место нарушение баланса в каждую сторону: как ослабление прокурорских функций при осуществлении надзора, так и его излишнее усиление. Надзор прокурора за предварительным следствием по Уставу уголовного судопроизводства 1864 года стал воплощением переходной процессуальной модели.

Литература:

1. Судебные уставы 20 ноября 1864 года: с изложением рассуждений, на коих они основаны: Ч. 1 — / изданные Государственной канцелярией. — 2-е издание, дополненное. — С.-Петербург: в типографии 2 отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1867. — 25 см. Режим доступа: https://www.prlib.ru/item/372592
2. Бразоль, Б. Л. Очерки по следственной части: История. Практика / Б. Л. Бразоль. — Петроград: Гос. тип., 1916. — 215 с.
3. Викторский, С. И. Русский уголовный процесс / С. И. Викторский. М., 1912. — 443 с.
4. Горбачев, В. П. Личное присутствие прокурора при производстве дознания по государственным преступлениям как способ осуществления прокурорского надзора в Российской империи / В. П. Горбачев // Велес. 2017. № 12–3(54). С. 65–71.
5. Квачевский, А. А. Об уголовном преследовании, дознании и предварительном исследовании преступлений по судебным уставам 1864 года: Теорет. и практ. Руководство. Ч. 1 / А. А. Квачевским. — Санкт-Петербург: тип. Ф. С. Сущинского, 1866–1870, 1867. — [2], II, 371 с.
6. Обнинский, П. Н. Закон и быт: Очерки и исслед. в обл. нашего реформируемого права. Вып. 1 / П. Н. Обнинский. Предварительное следствие; Судебные прения; Адвокатура; Юридические вопросы / 17. — Москва: тип. А. И. Снегиревой, 1891, — [2], IV, 424, IV с.
7. Случевский, В. К. Учебник русского уголовного процесса: Судоустройство — судопроизводство / В. К. Случевского, преп. уголов. судопроизводства в Уч-ще правоведения, чл. консультации М. Ю., и. д. тов. обер-прокурора Уголов. касс. деп. Сената. — 4-е изд., доп. и испр. — Санкт-Петербург: тип. М. М. Стасюлевича, 1913. — XIV, 670 с.
8. Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Том II. Изд. 3-е / И. Я. Фойницкий. — СПб.: Сенатская типография, 1910. — 573.