The article explores the Russian institution of parole (UDO) through current legislation, the Supreme Court’s interpretative guidance, the Constitutional Court’s position, recent case-law and comparative insights. It highlights the cumulative statutory conditions for parole (rehabilitation, compensation for harm, part-term served) and the standards for judicial reasoning. Recent amendments (e.g., eligibility after one-quarter of the term for mothers of children under four) and the autonomy of decisions on additional penalties upon parole are analyzed, alongside the new Federal Probation Act. A comparative section uses ECtHR jurisprudence and the “right to hope” scholarship to argue for predictable, reviewable criteria, linked to desistance and public trust. Policy suggestions include clarifying “rehabilitation” factors, weighting victim compensation, strengthening post-release support, and standardizing judicial reasoning.

Keywords: parole, Article 79 Criminal Code, Article 175 Penal Enforcement Code, Supreme Court Plenum No. 8, Constitutional Court, probation, additional penalties, compensation for harm, right to hope, ECtHR.

Институт условно-досрочного освобождения в российском праве исторически воспринимается как «поощрительный» механизм, который соединяет цели наказания с индивидуально-превентивным эффектом и задачами ресоциализации. Его современная конструкция, закреплённая в ст. 79 УК РФ, исходит из того, что УДО возможно лишь при совокупности условий: суд признаёт, что осуждённый не нуждается в полном отбывании наказания для своего исправления, вред, причинённый преступлением, возмещён полностью или частично в размере, определённом судом, а также фактически отбыта предусмотренная законом часть срока наказания (дифференцированная по категориям и приоритетам охраняемых благ). Эти базовые элементы в последние годы дополнялись и уточнялись законодателем, что потребовало обновления разъяснений Пленума ВС РФ и тонкой настройки правоприменения. [1–2]

Существенная роль в стабилизации судебной практики принадлежит Постановлению Пленума № 8 от 21.04.2009 (в ред. 25.06.2024), которое предписывает судам исходить из совокупности данных об исправлении: поведение за весь период отбывания, отношение к труду и обучению, динамика поощрений и взысканий, участие в программах коррекции, взаимодействие с потерпевшим и реальные усилия по возмещению вреда. При этом «тяжесть преступления» и прежние судимости не образуют самостоятельного запрета для УДО; решающим является проверяемая фактическая картина исправления. Требование к мотивировке решений подчёркнуто: общие ссылки на «недостижение целей наказания» без конкретных фактов — признак незаконного отказа. [2]

Процедурный каркас УДО строится на ст. 175 УИК РФ: ходатайство подаётся через администрацию учреждения (или органа, исполняющего наказание), которая обязана в десятидневный срок направить его в суд с характеристикой и комплектом документов. Участие осуждённого и его защитника, а также информирование потерпевшего — гарантии справедливого разбирательства, усиливающие доверие к результату. Важна точная квалификация процессуальной ситуации (отказ в принятии к рассмотрению vs отказ в удовлетворении), поскольку от неё зависят горизонты повторного обращения. [3]

Законодательные новеллы последних лет показали тренд на дифференциацию условий УДО. С 2020 г. закреплён специальный минимальный порог — 1/4 срока — для беременных женщин и женщин, имеющих ребёнка в возрасте до четырёх лет, находящегося в доме ребёнка исправительного учреждения; в 2023 г. эта льгота была расширена и уточнена (ФЗ № 591-ФЗ), а с 10.06.2024 вступили в силу отдельные положения, обеспечивающие её практическую реализацию. Эти изменения и их правоприменительный контекст свидетельствуют о стремлении увязать УДО с интересами ребёнка и особыми задачами семейной политики. [4]

Отдельного рассмотрения требует соотношение УДО с дополнительными видами наказаний (штраф, запрет занимать должности и др.). Конституционный Суд РФ в Определении № 225-О/2024 подчёркнул самостоятельность решения суда по вопросу освобождения от дополнительного наказания при применении УДО к основному наказанию: полное «автоматическое» освобождение не вытекает из факта УДО; возможно дифференцированное решение с учётом целей и степени исполнения дополнительного наказания, а также повторное обращение при соблюдении сроков, установленных законом. Эта позиция исключает механистический подход и укрепляет баланс публичных и частных интересов. [5]

Правовая природа УДО подразумевает оценку «исправления» как комплексной категории. Судебная практика подтверждает, что одиночное, тем более погашенное взыскание само по себе не блокирует УДО; напротив, значение имеет общий баланс дисциплины и труда, участие в программах, характеристика администрации, наличие социально-полезных связей вне учреждения. Важным аспектом является возмещение вреда: закон требует его наличия (полностью или частично) в размере, определённом судебным актом по делу; вместе с тем сама по себе частичность при добросовестных усилиях, отсутствии исполнительных документов, скромных доходах в ИК и иных объективных обстоятельствах не образует «автоматического» основания для отказа. Оптимальным представляется подход, при котором суд мотивированно взвешивает реальность усилий, финансовые возможности и динамику поведения. [1–2, 6]

С концептуальной точки зрения, современную практику УДО дополняет инфраструктура пробации. Вступивший в силу Федеральный закон № 10-ФЗ «О пробации в Российской Федерации» институционализировал три вида пробации — пенитенциарную, исполнительную и постпенитенциарную, — зафиксировал цели ресоциализации и социального сопровождения, определил субъектов и механизмы межведомственного взаимодействия. Это создаёт правовую основу для «мостика» между моментом освобождения и устойчивым встраиванием в правопослушную жизнь (жильё, занятость, медицинская и психологическая помощь, социальные услуги), что непосредственно связано с качеством применения УДО. [7]

Эмпирические публикации последних лет из ведомственных и академических журналов, посвящённые контролю за условно-досрочно освобождёнными, демонстрируют как эффективность адресных мер (надзор УИИ, индивидуальные программы), так и проблемные узлы: неравномерность ревизии обязанностей, дефицит ресурсов на первых неделях после освобождения, риски «символического» возложения обязанностей без их реальной исполнимости. Рекомендации исследователей и практиков сходятся: необходимы индивидуализация контроля и поддержка в ключевых «точках риска» (жильё, занятость, контакты), что коррелирует с успешностью УДО и снижением отмен условного освобождения. [8–10]

Доктринальные работы подчёркивают и теоретические, и прикладные проблемы: разрыв между формально-юридическими условиями и содержательной оценкой исправления, непоследовательность правоприменения в части веса «возмещения вреда», вариативность мотивировок при сходных вводных. Появление специализированных исследований (включая диссертационные) фокусирует взгляд на необходимости шкалированных критериев и унификации требований к доказательной базе: характеристика с конкретными индикаторами, участие в программах, динамика поведения, стабилизация социальных связей, подтверждаемая внешними субъектами пробации. [11–12]

Значимой является категория пожизненно осуждённых, для которых УДО в российском праве возможно при отбытии не менее 25 лет и отсутствии злостных нарушений установленного порядка за последние три года. В 2024 г. законодатель ограничил возможность УДО по ряду особо опасных составов террористической направленности; это отражает подход к соразмерности рисков и общественной безопасности, но одновременно обостряет вопрос о корреляте «права на надежду», развитом в европейской правозащитной доктрине. [1]

В компаративной перспективе практика ЕСПЧ выстроила три ключевых ориентира. Во-первых, в деле Vinter and Others v. UK (2013) сформулировано требование реальной перспективы пересмотра пожизненного заключения: «нераскрываемые» пожизненные сроки считаются противоречащими ст. 3 Конвенции. Во-вторых, в деле Matiošaitis and Others v. Lithuania (2017) Суд конкретизировал стандарты «надежды» и пересмотра. В-третьих, в Sanchez-Sanchez v. UK (Большая палата, 2022) акцент смещён на оценку механизмов пересмотра в экстрадиционных делах (включая институт «compassionate release»), что демонстрирует границы универсальности «правила Vinter». Для российской дискуссии эти решения важны не как прямые шаблоны, а как ценностные маркеры: реальная перспектива освобождения и проверяемость критериев — ядро гуманистической логики наказания. [13–15]

Современная англоязычная доктрина развивает идею «права на надежду» как соотнесённого с достоинством человека стандарта обращения с осуждённым; вместе с тем критическая литература справедливо предупреждает об опасности превращения «надежды» в риторику, если за ней не стоят процедурные гарантии, прозрачные критерии и подотчётные решения. Это хорошо согласуется с российской необходимостью измеряемых индикаторов «исправления» и стандартизации мотивировки при УДО. [16–17]

Суммируя, практический профиль «качественного» УДО сегодня — это не «пунктир» формальных галочек, а доказательная картина устойчивых изменений личности, подтверждённая разными источниками: поведение и труд, отсутствие свежих взысканий, участие в коррекционных и образовательных программах, социальные связи, добросовестное возмещение вреда и реальная перспектива правопослушной жизни. В процессуальном плане ключ к устойчивости решений — конкретная мотивировка: суд должен назвать проверенные факты, объяснить вес каждого фактора и почему совокупность данных свидетельствует (или не свидетельствует) об исправлении; любые общие формулы без фактов подлежат отмене. На уровне политики права логичным является движение к: (1) уточнению в законе индикаторов «исправления» (check-list с весами, не лишающий суд усмотрения, но делающий его подотчётным); (2) более тонкому «взвешиванию» фактора возмещения вреда (различение недобросовестного уклонения и объективной невозможности при доказанных усилиях); (3) институционализации взаимодействия суда, УИС и субъектов пробации для построения индивидуальной программы сопровождения; (4) регулярной аналитике отмен/отказов по регионам с обратной связью Пленума для устранения разнотолков; (5) развитию цифровых формуляров ходатайств и характеристик, позволяющих «сшивать» поведенческие данные, участие в программах и документы о возмещении вреда в единую картину. В совокупности это укрепит предсказуемость и справедливость решений об УДО, повысит их легитимность в глазах общества и снизит риски рецидива за счёт управляемого, сопровождённого выхода.

Литература:

1. Уголовный кодекс Российской Федерации. Ст. 79 «Условно-досрочное освобождение от отбывания наказания». Актуальная редакция.
2. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 21.04.2009 № 8 (ред. от 25.06.2024) «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания».
3. Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации. Ст. 175 «Порядок обращения с ходатайством…». Актуальная редакция.
4. Федеральный закон от 12.12.2023 № 591-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации». (Новеллы о 1/4 срока для женщин с детьми до 4 лет; вступление отдельных положений в силу 10.06.2024.)
5. Верховный Суд РФ. Обзор судебной практики № 2, 3 (2024). (Материалы и разъяснения по применению уголовного и уголовно-исполнительного законодательства.)
6. Арутюнян О. В. Условно-досрочное освобождение и замена наказания: обзор судебной практики кассационных судов общей юрисдикции (22.10.2024).
7. Определение Конституционного Суда РФ от 30.01.2024 № 225-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы…» (о порядке освобождения от дополнительного наказания при УДО).
8. Федеральный закон от 06.02.2023 № 10-ФЗ «О пробации в Российской Федерации» (в ред. 29.05.2024). Вступление основных положений в силу с 01.01.2024.
9. Фоменко Е. Н. Контроль за лицами, освобожденными условно-досрочно от отбывания наказания // Ведомости уголовно-исполнительной системы. 2023. № 2. С. 33–37. DOI: 10.51522/2307–0382–2023–249–2-33–37.
10. Давыдова И. А. Контроль за лицами, условно-досрочно освобожденными от отбывания наказания, и их ресоциализация как направления осуществления пробации // Уголовно-исполнительное право. 2024. № 3. С. 431–440.
11. Александрова К. Н.; Бадертдинова И. Я. Условно-досрочное освобождение: проблемы и тенденции // Международный журнал гуманитарных и естественных наук. 2024. № 11–3 (98). С. 11–15.
12. Мяханова А. Н. Условно-досрочное освобождение от отбывания наказания в виде лишения свободы в контексте достижения целей наказания: дис. … канд. юрид. наук. Университет прокуратуры РФ, 2024/2025.
13. Vinter and Others v. the United Kingdom [GC], nos. 66069/09, 130/10, 3896/10, judgment of 9 July 2013.
14. Matiošaitis and Others v. Lithuania, no. 22662/13 et al., judgment of 23 May 2017.
15. Sanchez-Sanchez v. the United Kingdom [GC], no. 22854/20, judgment of 3 November 2022.
16. Vannier M. Beware of the Siren’s Call — The European Right to Hope and the Challenge of Old Age Behind Bars // Human Rights Law Review. 2024. Vol. 25(2).
17. Trotter S. Hope’s Relations: A Theory of the ‘Right to Hope’ in European Human Rights Law // Human Rights Law Review. 2022. Vol. 22(2).