Институт суда присяжных в Российской Федерации, возрожденный в постсоветский период после почти семидесятилетнего перерыва, традиционно рассматривается как важнейшая гарантия независимого и состязательного правосудия. Однако анализ официальных данных Судебного департамента при Верховном Суде РФ за 2025 год, а также прогнозных показателей на 2026 год обнаруживает глубокое противоречие. С одной стороны, количество уголовных дел, ежегодно рассматриваемых с участием присяжных заседателей, стабилизировалось на уровне примерно 1400 дел в год, что свидетельствует о преодолении организационного «коллапса», вызванного в свое время низкой явкой кандидатов и сложностями формирования коллегий. С другой стороны, эта стабильность, как справедливо отмечает профессор С. А. Насонов, имеет и обратную сторону — она демонстрирует наличие «замораживающего эффекта», препятствующего существенному росту числа процессов в данной форме судопроизводства [7] В условиях, когда профессиональные судьи в общем порядке оправдывают менее 0,5 % подсудимых, а присяжные заседатели — около 18–25 %, с пиковыми показателями 32 % в первой половине 2025 года, возникает естественный вопрос: почему столь эффективный с точки зрения защиты прав человека механизм не востребован в полной мере и постоянно находится под угрозой дальнейшего сужения его компетенции? Настоящая статья ставит своей целью обосновать необходимость расширения подсудности суда присяжных, одновременно проанализировав деструктивные тенденции в правоприменительной практике, в том числе аномально высокий процент отмены оправдательных приговоров и злоупотребления институтом роспуска коллегии, которые могут привести к фактической ликвидации этого института, если законодатель и высшие судебные инстанции не предпримут срочных мер по его защите.

Любая дискуссия о судьбе суда присяжных должна начинаться с опровержения популярного в среде консервативных процессуалистов тезиса о его «чужеродности» континентальной правовой системе, к которой традиционно относят Россию. Критики института часто утверждают, что англосаксонская модель, где присяжные решают вопросы факта на основе «здравого смысла» без участия профессионального судьи, будто бы не соответствует менталитету и исторической традиции нашей страны. Однако такой взгляд, по моему мнению, противоречит не только современным конституционным положениям, закрепляющим право граждан на участие в отправлении правосудия, но и данным историко-правового анализа. Еще до Судебной реформы Александра II, ознаменовавшейся введением суда присяжных Уставами уголовного судопроизводства 1864 года, в отечественной практике существовали формы непосредственного участия представителей общества в уголовном процессе — достаточно вспомнить «суды совести» или советные суды, учрежденные в эпоху Екатерины II [3].

Так, Н. Д. Сергеевский, опровергая скептиков XIX века, cказал «наш суд присяжных не является ни плодом исторической жизни русского народа, ни результатом борьбы народа с правительством; он есть нововведение, подражание, он… дан Монаршей волей…» — и в то же время он остается «верен нашей вековой судебной традиции» привлечения «добрых и совестных людей» к оценке преступных деяний [6]. Более того, выдающийся дореволюционный юрист И. Г. Щегловитов справедливо подчеркивал, что, даже будучи заимствованным из западноевропейского опыта, суд присяжных со временем приобрел «характер национального учреждения», абсорбировав специфические черты русского правосознания — стремление к справедливости, а не формальной законности, милосердие и коллективность принятия решения [14].

Возрожденный в 1993 году, российский суд присяжных не стал слепой копией ни американского, ни французского образца. Как отмечает в своих работах С. А. Насонов, современная российская модель представляет собой уникальный комбинированный морфологический тип, который органично сочетает в себе элементы англосаксонского и континентального подходов [5]. Таким образом, утверждение о «чужеродности» суда присяжных для России не выдерживает критики: данный институт имеет глубокие исторические корни и органично вписывается в эволюцию отечественного уголовного судопроизводства. Следовательно, его развитие и расширение подсудности являются не «экспериментом», а восстановлением и укреплением собственной правовой традиции.

Наиболее ярким и бесспорным примером необходимого расширения компетенции присяжных является внесенный в Государственную Думу в 2025 году законопроект № 1073282–8, которым предлагается передать на рассмотрение суда с участием присяжных, на уровне районного звена, уголовные дела о преступлениях, совершенных при превышении пределов необходимой обороны — а именно ч. 1 ст. 108 и ч. 1 ст. 114 Уголовного кодекса РФ [8]. Эту инициативу, по моему глубокому убеждению, следует однозначно поддержать.

В чем заключается специфика этих составов? В отличие от, скажем, экономических или должностных преступлений, требующих глубоких специальных познаний, дела о необходимой обороне являются классическими «слушаниями о факте». Ключевые обстоятельства здесь — это не юридические квалификации, а оценка конкретной ситуации: была ли угроза нападения реальной, соразмерны ли действия оборонявшегося характеру посягательства, не превысил ли он пределы дозволенного, действовал ли он в состоянии аффекта или страха. Как справедливо замечает С. А. Насонов, «присяжные решают данные задачи очень хорошо», поскольку они руководствуются не абстрактной догмой, а «сложившимся в обществе представлением о справедливости» [7].

Профессиональный судья, зачастую скованный ведомственными разъяснениями и боязнью отмены приговора вышестоящей инстанцией, может проявить формализм и назначить неоправданно суровое наказание человеку, который защищал себя или своих близких. Общество же, знакомясь через СМИ с такими приговорами, социум воспринимает их как несправедливые, что ведет к возможной дискредитации судебной системы в целом. Введение присяжных по таким делам позволило бы, во-первых, более точно установить фактические обстоятельства; во-вторых, вынести вердикт, отражающий реальное отношение социума к произошедшему; в-третьих, использовать механизм признания подсудимого «заслуживающим снисхождения», что в соответствии со ст. 65 УК РФ дает судье законную возможность назначить наказание ниже низшего предела или применить более мягкий вид наказания. Это именно тот случай, когда присяжные выступают не в роли обвинителей, а в роли гуманизаторов уголовной репрессии.

Однако расширение компетенции не должно ограничиваться делами о необходимой обороне. В течение последних лет в научной литературе и правозащитных кругах активно обсуждается необходимость включения в подсудность суда присяжных некоторых категорий экономических преступлений, в первую очередь — особо крупного мошенничества по ч. 4 ст. 159 УК РФ, особо крупной растраты по ч. 4 ст. 160 УК РФ и злоупотребления полномочиями, повлекшего тяжкие последствия по ч. 2 ст. 201 УК РФ. Аргументация здесь, следующая: в условиях существующего обвинительного уклона и высокой степени зависимости судей от позиции следствия, предприниматели, попавшие под уголовное преследование, зачастую лишены реальной возможности доказывать невиновность перед профессиональным судьей, который нередко воспринимает спор о договорных обязательствах или банкротстве как уголовно-правовой конфликт.

Присяжные же, не будучи связанными корпоративными интересами и ведомственными инструкциями, способны отличить гражданско-правовые отношения, например, неисполнение контракта из-за рыночных колебаний, от уголовно наказуемого хищения. Как убедительно показал опыт постсоветских реформ, суд присяжных в таких делах становится реальной альтернативой «телефонному правосудию». Неслучайно бизнес-омбудсмен Борис Титов неоднократно выступал с инициативами о передаче «предпринимательских» дел в суд присяжных, что было поддержано и бывшим Председателем Верховного Суда РФ В. М. Лебедевым в начале 2020-х годов [13]. К сожалению, эти законопроекты до сих пор не приняты, а текущая позиция, озвученная нынешним Председателем Верховного Суда И. В. Красновым в сентябре 2025 года, заключается в том, что «веских оснований расширять институт присяжных нет» [2].

Такая позиция, по моему мнению, представляется ошибочной, поскольку именно в экономической сфере, где доказательства часто являются косвенными, а само обвинение — спорным, участие представителей народа было бы наиболее востребовано для обеспечения реальной состязательности сторон.

Даже если предположить, что всё же, подсудность суда присяжных будет расширена, сам институт может оказаться бессмысленным, если сохранится сложившаяся порочная практика отмены оправдательных приговоров вышестоящими судами. Статистика 2025 года, приведенная в обзоре С. А. Насонова, выглядит удручающе: за первое полугодие апелляционными инстанциями были отменены 74 оправдательных приговора, вынесенных на основании вердиктов присяжных, и лишь 35 обвинительных приговоров [7]. Иными словами, каждый второй оправдательный вердикт аннулируется, тогда как обвинительные вердикты остаются в силе в подавляющем большинстве случаев. Такая диспропорция не может быть объяснена объективными судебными ошибками, поскольку она, наверняка свидетельствует о глубоком укорененном обвинительном уклоне в сознании профессиональных судей апелляционной инстанции, которые не могут смириться с тем, что «неспециалисты» осмеливаются не согласиться с позицией обвинения.

Сергей Анатольевич Пашин, федеральный судья в почетной отставке, заслуженный юрист Российской Федерации и один из немногих создателей современного суда присяжных, в одном из интервью довольно бескомпромиссно отметил: «Вышестоящие инстанции отменяют 33 % оправдательных приговоров и только 2 % обвинительных, несмотря на то, что уровень дознания и предварительного следствия ниже табуретки» [10]. Эта ситуация порождает так называемый «эффект холодильника», согласно которому подсудимые, видя, что их шансы на окончательное оправдание ничтожны, отказываются от ходатайства о суде присяжных. Как показывают данные, в первой половине 2025 года 42 обвиняемых не поддержали ранее заявленные ходатайства, опасаясь либо долгого процесса, либо последующей отмены оправдания [7].

Чтобы спасти институт, необходимо внести изменения в ст. 389.25 УПК РФ, четко определив, что отмена оправдательного приговора, вынесенного на основании вердикта присяжных, допускается только при наличии фундаментальных нарушений уголовно-процессуального закона, которые повлияли на содержание вердикта, например, незаконный состав суда, нарушение тайны совещательной комнаты, неправильное напутственное слово судьи, исказившее саму суть доказательств и др. Суды же апелляционной инстанции не должны подменять присяжных и переоценивать доказательства — это прямое вторжение в компетенцию коллегии, установленную ст. 334 УПК РФ. К сожалению, на практике такие переоценки встречаются сплошь и рядом, о чем свидетельствуют многочисленные апелляционные определения, где судьи пишут, что «присяжные не учли те или иные доказательства», что противоречит самому духу и смыслу вердикта.

Отдельного анализа заслуживает практика применения ст. 330 УПК РФ, регулирующей роспуск коллегии присяжных заседателей ввиду тенденциозности ее состава. Долгое время эта норма считалась «спящей», поскольку ни законодательство, ни судебная практика не выработали четких критериев тенденциозности. В 2025 году ситуация обострилась в связи с вынесением Конституционным Судом РФ Определения от 30 октября 2025 г. № 2660-О, в котором рассматривалась жалоба осужденного на нарушение его прав при роспуске коллегии после вынесения, но до провозглашения вердикта. Суд указал, что «вердикт, вынесенный присяжными в условиях явного нарушения тайны совещания, порождает неустранимые сомнения в своей объективности, постольку он не может рассматриваться как справедливый акт правосудия и подлежит аннулированию, а сама коллегия присяжных — роспуску» [9].

На первый взгляд, позиция Конституционного Суда РФ выглядит довольно-таки логичной, ведь тайна совещания — фундаментальная гарантия независимости присяжных. Однако, как отметил С. А. Насонов, беда в том, что УПК РФ в действующей редакции предусматривает лишь два случая роспуска коллегии: до приведения к присяге по мотивам тенденциозности и в случае несогласия председательствующего с обвинительным вердиктом. Роспуск коллегии после вынесения вердикта, но до его провозглашения, по основанию разглашения тайны, например, если кто-то из присяжных написал в интернете о результате голосования, законом прямо не предусмотрен. Более того, если конкретный присяжный нарушил тайну, его можно отстранить в порядке ч. 4 ст. 333 УПК РФ, заменив запасным. Роспуск же всей коллегии — это коллективное наказание, которое, по сути, позволяет председательствующему «аннулировать» неудобный вердикт, особенно оправдательный, под благовидным предлогом. «Легализация возможности роспуска коллегии присяжных после вынесения вердикта… с большой вероятностью повлечет злоупотребления на практике, позволяя «аннулировать» практически любой оправдательный вердикт», — предупреждает Насонов [7].

Учитывая, что статистика отмен оправдательных приговоров и без того зашкаливает, расширительное толкование ст. 330 УПК РФ может стать крайним гвоздем в «крышку гроба» суда присяжных. Выходом из ситуации могло бы стать законодательное закрепление исчерпывающего перечня оснований для роспуска коллегии после удаления в совещательную комнату, исключающего произвольное усмотрение председательствующего.

Еще одним фактором, подтачивающим институт изнутри, является, на мой взгляд, систематическая неявка кандидатов в присяжные заседатели. Выступая на заседании Совета по правам человека в декабре 2025 года, Президент России В. В. Путин признал наличие проблемы, указав, что «инструмент очень демократический, дорогой, но дело не в дороговизне, дело в стимулах, в том числе морального характера» [11]. Действительно, если в начале 1990-х годов, когда суд присяжных был в новизну, явка составляла 80–90 %, то сегодня судам приходится вызывать по 200–300 кандидатов в надежде собрать коллегию из 6 или 8 человек [4].

Причины низкой явки отличны между собой, здесь имеет место и недоверие к судебной системе в целом, нежелание терять заработок, поскольку компенсация присяжным, хоть и предусмотрена законом, часто не покрывает реальных потерь, длительность процессов, которые могут затянуться на месяцы, а также опасения давления со стороны силовых структур. Последнее обстоятельство не является надуманным, поскольку существуют официально подтвержденные случаи, когда прокуроры или следователи собирали компрометирующую информацию о присяжных, включая данные об их родственниках, судимостях и т. д., и использовали ее для шантажа либо для последующей отмены вердикта [1].

В этом контексте особую тревогу вызывает практика, когда после вынесения оправдательного приговора прокуратура инициирует проверки в отношении присяжных, пытаясь обнаружить формальные основания для отвода, например, погашенную судимость у супруга присяжной. Хорошо, что в 2025 году кассационные инстанции в ряде случаев пресекали такие попытки — как, например, Восьмой кассационный суд общей юрисдикции, указавший, что само по себе наличие погашенной судимости у мужа присяжной не является основанием для отвода, а сокрытие этого факта при отборе не может служить поводом для пересмотра вердикта [7]. Однако такие решения, к всеобщему сожалению, носят, увы, единичный характер.

Для системного решения проблемы требуется создание механизма проверки кандидатов в присяжные на этапе формирования списков силами самих судов, а не постфактум прокуратурой. Необходимо также увеличить размер компенсации, которые разрабатываются Правительством РФ, совместно с Верховным Судом РФ [12] или, например, ввести административную ответственность за неявку без уважительной причины, как это предлагалось в поручениях Президента по итогам встречи с СПЧ.

Подводя итог анализу, следует признать, что суд присяжных в России в 2025 году оказался на критическом перепутье. С одной стороны, мы наблюдаем очевидные позитивные сдвиги, так как рост числа оправданий — 32 % в первой половине 2025 года, свидетельствует о том, что присяжные заседатели, не отравленные профессиональным цинизмом и обвинительным уклоном, способны критически оценивать качество следствия и выносить решения, основанные на презумпции невиновности. С другой стороны, аномально высокий процент отмен оправдательных вердиктов апелляцией, практика «коллективных роспусков» коллегии под надуманными предлогами, а также массовая неявка кандидатов создают реальную угрозу фактического исчезновения этого института. Если сохранятся текущие тенденции, суд присяжных может превратиться в декоративную конструкцию, которая будет рассматривать лишь «горстку» резонансных дел, не оказывая никакого влияния на общий обвинительный уклон российской юстиции.

Чтобы этого избежать, на мой взгляд, необходимо принять срочный комплекс мер.

– Во-первых, следует безотлагательно принять законопроект № 1073282–8 о расширении подсудности на дела о превышении пределов необходимой обороны [8] и продолжить работу по включению в компетенцию присяжных тяжких экономических преступлений.

– Во-вторых, требуется внести изменения в УПК РФ, ограничивающие основания для отмены оправдательных приговоров, вынесенных на основании вердикта присяжных, — апелляционная инстанция, совершенно для всех очевидно, не должна переоценивать доказательства.

– В-третьих, необходимо четко законодательно определить основания для роспуска коллегии присяжных, исключив возможность произвольного аннулирования вердиктов.

– В-четвертых, нужно реально повысить материальное стимулирование присяжных, ввести эффективную защиту от возможного давления, оказываемого на них, в связи с отправлением правосудия, а также автоматизировать и сделать прозрачной процедуру случайной выборки кандидатов, исключив возможность злоупотребления недоработкой юридической техники на этапе составления списков.

Только при выполнении этих условий суд присяжных сможет не просто выжить, но и стать тем самым «судом равных», который, по мысли Честертона, необходим, чтобы спасти правосудие от ремесленной привычки профессионалов [15]. Как справедливо писал Сергей Пашин, «суд присяжных — не замена профессионалов, это выполнение той работы, в которой нуждается правосудие», а именно — предотвращение притеснений со стороны государства [10]. Утрата этого института станет не просто очередной «захлебнувшейся реформой», а настоящей катастрофой для правопорядка в России, лишив миллионы граждан последней надежды на справедливый и беспристрастный суд.

Литература:

1. Апелляционное определение СК по уголовным делам Верховного Суда РФ от 19 сентября 2013 г. N 41-АПУ13-36СП. — СПС «Гарант».
2. Краснов И.В. Выступление на заседании Комитета Совета Федерации // Интерфакс. – 2025. – 23 сентября.
3. Кутафин О.Е., Лебедев В.М., Семигин Г.Ю. Судебная власть России: история, документы. Т. 2. – М.: Мысль, 2003. – С. 350.
4. Момотов В.В. Выступление на заседании Клуба Замятнина // Право.ru. – 2020.
5. Насонов С.А. Исторические модели производства в суде присяжных: монография. — М.: Р. Валент, 2016.
6. Насонов С.А. Национальная идентичность российской модели производства в суде с участием присяжных заседателей // Правовое государство: теория и практика. – 2026. – № 1. – С. 83–91.
7. Насонов С.А. Суд присяжных: итоги 2025 года и прогноз на 2026-й // Адвокатская газета, 19 января 2026.
8. О внесении изменения в статью 30 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации: проект федерального закона № 1073282-8 / внесен депутатами Гос. Думы Л.Э. Слуцким, С.Д. Леоновым и др., сенаторами РФ Е.В. Афанасьевой, В.Е. Деньгиным. – Текст: электронный // СОЗД ГАС «Законотворчество»
9. Определение Конституционного Суда РФ от 30 октября 2025 г. № 2660-О.
10. Пашин С. А. «В суде присяжных прокурору приходится доказывать не только то, что он прокурор…» / Интервью журналу «Неприкосновенный запас». – 2015. – № 1.
11. Путин В.В. Выступление на встрече с членами Совета по правам человека // ТАСС. – 2025. – 9 декабря.
12. Статья «Заседателей усиливают президентским поручением» // Коммерсантъ. – 2025.
13. Статья «Суд присяжных в России: прошлое, настоящее и будущее» // Право.ru. – 2021. (раздел «Что дальше?» – предложения В.М. Лебедева и Б. Титова)
14. Щегловитов И.Г. Суд присяжных (из лекций по русскому судоустройству) // Журнал Министерства юстиции. — 1913. — № 11.
15. Эссе Гилберта Кита Честертона «Двенадцать человек» («The Twelve Men») — часть сборника «Ереси» («Heretics», 1905).