The article examines the change in the method of legal regulation of energy relations under the impact of end-to-end digital technologies — big data, machine learning, distributed ledgers and smart metering systems. The author proceeds from the premise that the classical dichotomy of imperative and dispositive regulation, on which energy law was built, ceases to work when technological dynamics outpace legislative dynamics. The aim of the study is to identify which institutions have already emerged in response to the digitalisation of the fuel and energy sector and which legal problems remain unresolved. The first section is devoted to experimental legal regimes as a tool for introducing digital models. The Federal Law No. 258-FZ of 31.07.2020, the Order of the Ministry of Economic Development of Russia No. 755 of 18.11.2020 and the Government Resolution No. 1933 of 27.12.2024 are analysed. It is concluded that an experimental legal regime is not a privilege but a special method of regulation based on the principle of regulatory learning. The sectoral specificity of energy, where the cost of error requires conservative experiments, is noted. The role of self-regulation and technical-legal norms in the field of digital forecasting is considered, including the risks of cartelisation through standards.The second section addresses the legal problems of using digital data. The uncertainty of the status of big data and modelling results, which fit neither the personal data regime nor intellectual property, is explored. Barriers to data exchange are analysed: commercial secrecy, the requirements of Federal Law No. 152-FZ, the fragmentation of information systems, and the cybersecurity of critical infrastructure. Current judicial practice of 2024–2026 and scholarly works by V. V. Romanova, A.Kh . Abashidze, A. O. Inshakova, D. E. Matytsin, D. V. Kovalev and E. A. Bogdanova are used.The author concludes that the method of energy law is being transformed from hierarchical prescription to a hybrid model combining state regulation, self-regulation and risk management. The key object of legal relations is shifting from energy to data, which requires a revision of basic sectoral categories.

Keywords: energy law, digitalisation of the fuel and energy sector, experimental legal regime, big data, digital modelling, self-regulation, technical-legal norms, cybersecurity, personal data, critical information infrastructure.

Введение

Цифровая трансформация топливно-энергетического комплекса (ТЭК) представляет собой не просто автоматизацию отдельных операций, а качественное изменение архитектуры энергетических рынков, при котором сквозные цифровые технологии — большие данные, машинное обучение, распределённые реестры и интеллектуальные системы учёта — перестают быть вспомогательным инструментом и превращаются в самостоятельный фактор правового регулирования. Классическая дихотомия императивного и диспозитивного регулирования, на которой десятилетиями строилось энергетическое право, перестаёт работать в условиях, когда технологическая динамика опережает законодательную. Возникает разрыв между правом и технологией, порождающий как новые институты (экспериментальные правовые режимы, саморегулирование, технико-юридические нормы), так и нерешённые проблемы (неопределённость статуса данных, барьеры обмена информацией, ответственность за алгоритмические решения).

Цель: исследовать трансформацию метода правового регулирования энергетических отношений под воздействием сквозных цифровых технологий, выявить институты, уже возникшие в ответ на цифровизацию ТЭК, и определить правовые проблемы, остающиеся нерешёнными.

Задачи:

1. Изучить экспериментальные правовые режимы (ЭПР) как инструмент внедрения цифровых моделей и объектов в ТЭК и оценить их юридическую природу через призму принципа «регуляторного обучения».
2. Проанализировать роль саморегулирования и технико-юридических норм в сфере цифрового прогнозирования, включая риски картелизации через стандарты.
3. Выявить неопределённость правового статуса больших данных и результатов цифрового моделирования, не вписывающихся ни в режим персональных данных, ни в режим интеллектуальной собственности.
4. Оценить правовые барьеры обмена данными: коммерческую тайну, требования Федерального закона № 152-ФЗ, разрозненность информационных систем и требования кибербезопасности критической инфраструктуры.
5. Определить направления трансформации метода энергетического права — от иерархического предписания к гибридной модели, сочетающей государственное регулирование, саморегулирование и управление рисками.

Объект исследования: процесс цифровизации ТЭК и возникающие в связи с ним отношения по правовому регулированию цифровых моделей, данных и алгоритмов в энергетике.

Предмет исследования: метод энергетического права и его трансформация под влиянием сквозных цифровых технологий, включая институциональные (ЭПР, саморегулирование, технико-юридические нормы) и содержательные (статус данных, обмен данными, кибербезопасность, ответственность за прогнозы) аспекты.

Актуальность: цифровизация ТЭК является неотъемлемой частью развития отрасли, однако технологические изменения — интеллектуальный учёт, распределённая генерация и накопление энергии, цифровое прогнозирование аварийности — трансформируют базовые отраслевые категории и ставят перед законодателем вопросы, на которые действующее право не содержит ответа. В условиях, когда технологическая динамика опережает законодательную, необходимо разобраться в уже сложившихся институтах и нерешённых проблемах, чтобы эффективно интегрировать цифровые инновации в стратегическое развитие энергетики без ущерба для надёжности энергоснабжения.

Степень разработанности проблемы: отдельные аспекты темы активно изучаются в научной литературе — экспериментальные правовые режимы, саморегулирование и технико-юридические нормы, правовой режим данных и кибербезопасность критической инфраструктуры. Вместе с тем остаются пробелы в понимании системного эффекта цифровизации для метода энергетического права: не определено место гибридных субъектов (например, систем накопления энергии), не решён вопрос о правовом режиме больших данных и результатов моделирования, не установлена ответственность за алгоритмические решения. Настоящая работа восполняет этот пробел, рассматривая перечисленные проблемы в их взаимосвязь

1. Правовые институты цифрового моделирования в ТЭК

1.1 Экспериментальные правовые режимы как инструмент внедрения цифровых моделей, объектов

Энергетическое право исторически формировалось вокруг двух полюсов: императивного регулирования естественно-монопольных сегментов и договорной свободы в конкурентных сферах. Эта дихотомия работала десятилетиями, пока технологическая нейтральность оставалась базовым допущением законодателя. Ситуация изменилась, когда цифровые технологии перестали быть вспомогательным инструментом и превратились в самостоятельный фактор, определяющий архитектуру энергетических рынков.

Конституционная основа энергетического права закреплена в статье 71 Конституции Российской Федерации, относящей федеральные энергетические системы к исключительному ведению Российской Федерации [1]. Это означает, что любые эксперименты с правовым режимом цифровых моделей в ТЭК возможны только на федеральном уровне — региональное нормотворчество в этой сфере исключено.

Федеральный закон от 31.07.2020 № 258-ФЗ «Об экспериментальных правовых режимах в сфере цифровых инноваций в Российской Федерации» стал первым системным ответом на вызов цифровизации [2].Законодатель сознательно отказался от попытки немедленного нормативного закрепления цифровых моделей в отраслевом законодательстве, избрав иную стратегию — создание изолированных правовых пространств, где общие регуляторные барьеры временно снимаются или модифицируются для апробации технологических решений. Экспериментальный правовой режим (ЭПР) по своей юридической природе представляет собой не просто льготу или изъятие, а особый метод правового регулирования, основанный на принципе «регуляторного обучения».

Приказ Минэкономразвития России от 18.11.2020 № 755 детализирует процедурные аспекты установления ЭПР [7]. Документ устанавливает требования к инициативному предложению и проекту программы экспериментального правового режима, включая обязательное описание цифровой инновации, оценку рисков и меры их минимизации. Анализ этого акта показывает, что законодатель закладывает в конструкцию ЭПР встроенный механизм самоограничения: инициатор должен не только обосновать технологическую новизну, но и продемонстрировать готовность нести ответственность за возможные негативные последствия.

Постановление Правительства РФ от 27.12.2024 № 1933, утвердившее Правила изменения экспериментального правового режима, развивает институт ЭПР в направлении большей гибкости [6]. Возможность корректировки условий режима в процессе его реализации отражает понимание того, что цифровые технологии развиваются быстрее, чем любой нормативный акт может быть изменен в обычном порядке. Однако здесь возникает тонкая юридическая проблема: если условия ЭПР могут меняться решением Правительства, не утрачивает ли субъект режима правовой определенности, на которую он рассчитывал при вступлении?

В контексте ТЭК применение ЭПР имеет свою специфику. Энергетика — отрасль, где цена ошибки чрезвычайно высока: сбой в энергоснабжении затрагивает не отдельных участников рынка, а целые территории и миллионы потребителей. Поэтому экспериментальные режимы в этой сфере неизбежно носят более консервативный характер, чем, например, в сфере финансовых технологий. Показательно, что первые ЭПР в энергетике касались преимущественно локальных решений — микрогридов, систем накопления энергии, «умных» счетчиков, — а не реформирования базовых институтов отрасли.

В. В. Романова фиксирует фундаментальную проблему, с которой сталкивается экспериментальное регулирование в ТЭК: цифровые технологии не вписываются в отраслевые классификации, унаследованные от эпохи до цифровизации [10, c. 112–114]. Например, система накопления энергии одновременно выполняет функции потребителя и производителя электроэнергии, но действующее законодательство не знает такой гибридной категории. ЭПР позволяет временно «вынести за скобки» это противоречие, но не решает его концептуально. Рано или поздно законодателю придется признать, что цифровая энергетика требует пересмотра базовых понятий отрасли — не только на уровне эксперимента, но и в общем регулировании.

Экспериментальные режимы представляют собой форму адаптации публично-правового метода к условиям технологической неопределенности [13, c. 87–89]. Авторы отмечают, что классическое энергетическое право строилось на предположении о стабильности технологической базы отрасли, и цифровизация разрушает это предположение, требуя от права большей динамичности.

Судебная практика, связанная с ЭПР в ТЭК, пока немногочисленна, что объясняется новизной института. Однако отдельные кейсы уже позволяют увидеть, как суды интерпретируют границы экспериментального пространства. Резолютивная часть решения от 17 января 2024 г. по делу № А43–25737/2023 демонстрирует, что арбитражные суды подходят к оценке ЭПР с позиций формальной законности: если инициатор соблюл процедурные требования, установленные приказом № 755, и получил одобрение уполномоченного органа, суд не склонен подвергать сомнению технологическую обоснованность эксперимента [8]. Такая позиция создает для участников ЭПР определенную предсказуемость, но одновременно означает, что ответственность за содержательные решения полностью ложится на регулятора.

Судебная практика, связанная с ЭПР в ТЭК, пока немногочисленна, что объясняется новизной института. Однако отдельные кейсы уже позволяют увидеть, как суды интерпретируют границы экспериментального пространства. Резолютивная часть решения от 17 января 2024 г. по делу № А43–25737/2023 демонстрирует, что арбитражные суды подходят к оценке ЭПР с позиций формальной законности: если инициатор соблюл процедурные требования, установленные приказом № 755, и получил одобрение уполномоченного органа, суд не склонен подвергать сомнению технологическую обоснованность эксперимента. Такая позиция создает для участников ЭПР определенную предсказуемость, но одновременно означает, что ответственность за содержательные решения полностью ложится на регулятора.

Экспериментальные правовые режимы представляют собой промежуточный институт между правом и технологией. Они не отменяют общее регулирование, но создают параллельную реальность, в которой цифровые модели могут существовать по иным правилам. Метод энергетического права в этом контексте трансформируется от иерархического предписания к экспериментальному поиску: государство перестает быть единственным источником норм, допуская, что технологическое сообщество может предложить собственные регуляторные решения, которые впоследствии будут либо инкорпорированы в общее право, либо отвергнуты.

1.2 Саморегулирование и технико-юридические нормы в сфере цифрового прогнозирования

Если экспериментальные правовые режимы представляют собой инструмент государства, то саморегулирование — это ответ профессионального сообщества на пробелы, которые государство не в состоянии заполнить оперативно. В сфере цифрового прогнозирования, где технологии развиваются ежемесячно, а нормативные акты принимаются годами, саморегулирование становится не дополнением к государственному регулированию, а его необходимым элементом. Без профессиональных стандартов, разработанных теми, кто непосредственно создает и эксплуатирует цифровые модели, любые законодательные предписания рискуют оказаться либо неисполнимыми, либо нерелевантными.

Федеральный закон от 23.11.2009 № 261-ФЗ «Об энергосбережении и о повышении энергетической эффективности» содержит институциональную основу для саморегулирования в энергетике [3]. Закон предусматривает создание саморегулируемых организаций (СРО) в области энергетического обследования, которые наделяются правом разрабатывать стандарты и правила профессиональной деятельности, обязательные для своих членов. Глава 4.1 закона, посвященная СРО, устанавливает требования к их созданию, органам управления и внутренним документам. В контексте цифрового прогнозирования этот институт приобретает новое звучание: СРО могут выступать площадкой для выработки технических стандартов обмена данными, протоколов кибербезопасности и методик верификации прогнозных моделей.

Романова В. В. в учебнике «Энергетическое право» обращает внимание на то, что саморегулирование в энергетике имеет двойственную природу [12, c. 156–158]. С одной стороны, оно позволяет отрасли самостоятельно устанавливать правила, учитывающие технологическую специфику. С другой — создает риск того, что эти правила будут отражать интересы наиболее влиятельных участников рынка, а не публичный интерес. В сфере цифрового прогнозирования этот риск особенно велик, поскольку доступ к данным и алгоритмам неравномерен: крупные игроки обладают ресурсами для разработки собственных моделей, тогда как малые компании вынуждены пользоваться чужими решениями.

Технико-юридические нормы — категория, которая не вписывается в традиционную классификацию источников права, но играет все более значимую роль в регулировании цифровой энергетики. Речь идет о документах, которые формально не являются нормативными правовыми актами, но фактически определяют поведение участников рынка. Стандарты IEEE для интеллектуальных сетей, протоколы обмена данными в системах АСКУЭ, методики оценки киберрисков — все это создается техническими комитетами и профессиональными ассоциациями, а не законодательными органами. Энергетическое право, традиционно ориентированное на иерархию источников, вынуждено признать, что значительная часть регулирования цифровой энергетики находится за пределами этой иерархии.

Монография «Актуальные задачи энергетического права» отмечает, что технико-юридические нормы в цифровой энергетике выполняют двойную функцию [10, c. 145–147]. С одной стороны, они обеспечивают совместимость технологических решений, создавая условия для формирования единого цифрового пространства отрасли. С другой — они выступают инструментом самоограничения профессионального сообщества, принимающего на себя обязательства, которые государство не может или не хочет навязывать. В этом смысле технико-юридические нормы представляют собой форму «мягкого права» (soft law), которая в условиях технологической неопределенности оказывается более эффективной, чем жесткое законодательное регулирование.

Ковалев Д. В. и Богданова Е. А. в учебном пособии «Информационная безопасность» подчеркивают, что технические стандарты в цифровой сфере выполняют функцию, аналогичную нормам права, но обладают большей гибкостью [11, c. 28–30]. Авторы отмечают, что стандарты могут обновляться быстрее законодательства, что критически важно для сфер, где технологии меняются каждые несколько лет. Однако у этой гибкости есть цена: стандарты не проходят процедуру публичного обсуждения, которая сопровождает принятие нормативных правовых актов, что создает разрыв между формальной демократической легитимностью государственного регулирования и функциональной легитимностью саморегулирования.

Однако у саморегулирования есть и оборотная сторона — риск картелизации и исключения аутсайдеров. Если стандарты разрабатываются узкой группой крупных игроков, они могут превратиться в инструмент ограничения конкуренции. Законодательство о защите конкуренции формально распространяется на саморегулируемые организации, но применение антимонопольных норм к техническим стандартам затруднено: доказать, что стандарт направлен на вытеснение конкурента, а не на обеспечение совместимости, крайне сложно. Эта проблема особенно остра в цифровой энергетике, где сетевые эффекты создают естественные монополии на уровне платформ, а стандарты обмена данными определяют, кто получит доступ к рынку, а кто останется за бортом.

Цифровое прогнозирование в энергетике — область, где саморегулирование особенно востребовано. Алгоритмы прогнозирования аварийности, энергопотребления, режимов работы оборудования разрабатываются компаниями и научными центрами, которые лучше кого бы то ни было понимают ограничения своих моделей. Попытка регулировать эти алгоритмы извне — через законодательные предписания — была бы контрпродуктивной: законодатель не обладает компетенцией для оценки качества нейросетевых моделей. Саморегулирование в этой сфере принимает форму сертификации алгоритмов, раскрытия информации о методах обучения моделей, установления требований к верификации прогнозов на исторических данных.

Взаимодействие саморегулирования и государственного регулирования в сфере цифрового прогнозирования можно описать как «ко-регулирование»: государство устанавливает общие рамки и цели, а профессиональное сообщество разрабатывает конкретные механизмы их достижения. Такая модель позволяет сочетать гибкость, необходимую для работы с быстро меняющимися технологиями, с подотчетностью, без которой цифровые модели не могут быть интегрированы в систему публичного управления энергетикой. Метод энергетического права в этом контексте трансформируется от одностороннего властного предписания к многостороннему согласованию интересов, где государство выступает не только регулятором, но и партнером профессионального сообщества.

2. Правовые проблемы использования цифровых данных в ТЭК

2.1 Неопределенность правового статуса больших данных и результатов цифрового моделирования

Цифровая трансформация энергетики породила парадокс: данные стали критически важным ресурсом отрасли, но их правовой статус остается неопределенным. Электроэнергетика генерирует колоссальные объемы информации — показания приборов учета, телеметрия с подстанций, данные о режимах работы оборудования, метеопрогнозы, информация о транзакциях на рынке. Все это используется для оптимизации режимов, прогнозирования аварий, тарифного регулирования. Однако действующее законодательство не содержит ответа на базовый вопрос: кому принадлежат эти данные и на каких условиях они могут быть использованы?

Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных» регулирует обработку информации, относящейся к физическим лицам, но не охватывает технологические и коммерческие данные, которые составляют основную массу информации в энергетике [4]. Показания счетчиков, агрегированные на уровне подстанции, не являются персональными данными, но их дезагрегация может позволить идентифицировать конкретного потребителя. Технические данные о режимах работы оборудования не относятся к персональным данным, но могут составлять коммерческую тайну. Результаты цифрового моделирования — прогнозы, оптимизационные решения, оценки рисков — не вписываются ни в одну из существующих правовых категорий.

В. В. Романова формулирует эту проблему как «правовой вакуум» вокруг цифровых данных в энергетике [10, c. 198–201]. Авторы отмечают, что отсутствие четкого правового режима данных создает неопределенность для всех участников рынка: энергокомпании не знают, могут ли они распоряжаться данными, полученными от потребителей; потребители не понимают, какие права они имеют в отношении информации, генерируемой их оборудованием; регуляторы не могут эффективно контролировать использование данных в условиях отсутствия законодательных критериев.

Результаты цифрового моделирования представляют собой особую категорию объектов, не имеющую аналогов в традиционном праве. Прогноз аварийности, построенный на основе машинного обучения, не является ни изобретением, ни полезной моделью, ни произведением науки в смысле патентного права или авторского права. Это информационный продукт, ценность которого определяется его точностью и своевременностью, а не оригинальностью или технической новизной. Попытка распространить на такие объекты режим интеллектуальной собственности была бы искусственной: алгоритм машинного обучения может быть защищен патентом или ноу-хау, но сам прогноз — нет.

Судебная практика по делам, связанным с цифровыми данными в энергетике, демонстрирует, как суды пытаются заполнить законодательные пробелы. Решение № 2А-4676/2025 от 21 января 2026 г. по делу № 2А-4676/2025 иллюстрирует подход судов к оценке законности обработки данных в энергосбытовой деятельности [9]. Суд проверял, соответствует ли сбор информации о потребителях требованиям законодательства о персональных данных, и пришел к выводу, что даже при наличии технической возможности обработки данных, юридические основания для этого должны быть четко определены. Этот кейс показывает, что судебная практика идет по пути расширительного толкования существующих норм, но не может заменить отсутствующее законодательное регулирование.

Проблема правового статуса данных имеет и международное измерение [13, c. 312–315]. В Европейском союзе принят ряд актов, регулирующих обмен данными в энергетике, включая положения о доступе к данным интеллектуальных счетчиков и требования к интероперабельности. Эти нормы основаны на принципе, согласно которому данные, генерируемые в энергосистеме, должны быть доступны всем заинтересованным сторонам на недискриминационных условиях. Российское законодательство пока не восприняло этот подход, что создает риски как для внутреннего рынка, так и для международного сотрудничества в энергетике.

Цифровое моделирование в энергетике ставит и вопрос об ответственности за результаты прогнозов. Если система прогнозирования аварийности выдала ошибочный прогноз, и на его основе было принято решение, приведшее к ущербу, кто несет ответственность: разработчик алгоритма, оператор системы или лицо, принявшее решение на основе прогноза? Действующее законодательство не содержит ответа на этот вопрос. Традиционные институты деликтной ответственности плохо приспособлены к ситуациям, где вред причинен в результате взаимодействия человека и алгоритма. Это создает «зону безответственности», которая подрывает доверие к цифровым моделям и ограничивает их применение в критически важных сегментах энергетики.

2.2 Правовые барьеры обмена данными и кибербезопасность информационных систем

Обмен данными — необходимое условие функционирования цифровой энергетики. Без обмена информацией между генерирующими объектами, сетевыми организациями и потребителями невозможно ни эффективное управление режимами, ни функционирование рынков электроэнергии, ни интеграция возобновляемых источников. Однако правовые барьеры, унаследованные от эпохи до цифровизации, препятствуют свободному обмену данными, создавая парадоксальную ситуацию: технологически возможный и экономически необходимый обмен оказывается юридически затрудненным.

Первый барьер — законодательство о коммерческой тайне. Энергокомпании опасаются делиться данными, поскольку раскрытие информации о режимах работы оборудования, издержках, техническом состоянии инфраструктуры может быть использовано конкурентами или злоумышленниками. Режим коммерческой тайны позволяет компаниям защищать информацию, имеющую действительную или потенциальную коммерческую ценность. Однако в условиях цифровой энергетики эта защита превращается в препятствие для координации: без обмена данными невозможно ни прогнозирование аварий, ни оптимизация загрузки сетей, ни интеграция распределенной генерации. Возникает конфликт между частным интересом в защите информации и публичным интересом в обеспечении надежности энергоснабжения.

Второй барьер — требования законодательства о персональных данных. Федеральный закон № 152-ФЗ устанавливает жесткие правила обработки персональных данных, включая необходимость получения согласия субъекта, ограничения на передачу данных третьим лицам, требования к хранению и уничтожению. В энергетике эти требования создают особые сложности, поскольку данные о потреблении электроэнергии могут раскрывать информацию о присутствии людей в помещении, их образе жизни, наличии бытовой техники. Агрегированные данные, казалось бы, не относятся к персональным, но современные методы анализа позволяют дезагрегировать их с высокой точностью. Это создает риск того, что формально обезличенные данные фактически остаются персональными, и их обработка требует соблюдения всех требований закона.

Романова В. В. в учебнике «Энергетическое право» отмечает, что конфликт между обменом данными и защитой персональных данных не имеет простого решения [12, c. 234–236]. Полный запрет на обработку персональных данных в энергетике сделал бы невозможным функционирование интеллектуальных систем учета и управления спросом. Полное дерегулирование создало бы угрозу для прав потребителей. Оптимальный баланс предполагает дифференцированный подход, при котором требования к обработке данных зависят от целей их использования и потенциальных рисков. Такой подход требует не только законодательных изменений, но и развития технологий дифференцированной приватности, позволяющих использовать данные без раскрытия идентифицирующей информации.

Третий барьер — разрозненность информационных систем. Энергетика исторически развивалась как совокупность технологически изолированных сегментов: генерация, передача, распределение, сбыт. Каждый сегмент имеет собственные информационные системы, часто несовместимые с системами других участников рынка. Федеральный закон № 261-ФЗ предусматривает создание государственной информационной системы в области энергосбережения и повышения энергетической эффективности, но ее функциональность ограничена сбором отчетности, а не операционным обменом данными. Отсутствие единых стандартов интероперабельности означает, что каждый проект по цифровизации энергетики требует создания индивидуальных интеграционных решений, что увеличивает издержки и замедляет внедрение технологий.

Четвертый барьер — требования кибербезопасности. Энергетика относится к критической информационной инфраструктуре, и законодательство устанавливает повышенные требования к защите информационных систем. Доктрина информационной безопасности, утвержденная Указом Президента РФ от 05.12.2016 № 646, создает правовую основу для защиты энергетических информационных систем от кибератак [5]. Однако эти же требования ограничивают обмен данными: подключение корпоративных систем к внешним сетям, использование облачных сервисов, интеграция с системами третьих лиц — все это создает дополнительные уязвимости, которые могут быть использованы злоумышленниками.

Ковалев Д. В. и Богданова Е. А. в учебном пособии «Информационная безопасность» подчеркивают, что защита критической инфраструктуры требует баланса между открытостью и изоляцией [11, c. 41–43]. Полная изоляция информационных систем энергетики от внешнего мира сделала бы невозможным использование современных цифровых технологий, основанных на облачных вычислениях и сетевом взаимодействии. Полная открытость создала бы неприемлемые риски для национальной безопасности. Оптимальная модель предполагает сегментацию: критически важные системы изолируются, а вспомогательные могут использовать внешние ресурсы при соблюдении повышенных требований безопасности.

Судебная практика отражает сложность балансирования между обменом данными и безопасностью. Резолютивная часть решения от 17 января 2024 г. по делу № А43–25737/2023 показывает, что суды признают законным отказ в предоставлении данных, если он обоснован требованиями безопасности, даже когда запрашивающая сторона имеет законный интерес в их получении [8]. Однако такой подход создает риск злоупотреблений: под предлогом безопасности компании могут отказывать в обмене данными, необходимыми для функционирования рынка, используя кибербезопасность как инструмент защиты от конкуренции.

Доктрина информационной безопасности определяет основные угрозы в информационной сфере, включая зависимость от зарубежных технологий и рост масштабов компьютерной преступности [5]. Применительно к энергетике эти угрозы приобретают особую остроту: использование иностранного программного обеспечения в системах управления энергетикой создает риск отключения или манипуляции режимами по внешней команде. Однако импортозамещение в сфере цифровых технологий — процесс длительный и дорогостоящий, а полный отказ от иностранных решений означал бы технологическую изоляцию отрасли.

Обмен данными в энергетике сталкивается и с проблемой отсутствия доверенной инфраструктуры. Участники рынка не имеют технической и юридической возможности удостовериться в том, что данные, полученные от контрагента, являются полными, достоверными и не были изменены. Технологии распределенного реестра (блокчейн) предлагают решение этой проблемы, но их правовой статус в российском законодательстве остается неопределенным. Отсутствие признания юридической силы за записями в распределенных реестрах ограничивает их применение в энергетике, где требуется высокая степень достоверности данных.

Правовые барьеры обмена данными в энергетике не являются непреодолимыми, но их преодоление требует комплексного подхода, сочетающего законодательные изменения, развитие технологий и институциональные инновации. Метод энергетического права в этой сфере трансформируется от запретительного регулирования к управлению рисками: вместо запрета на обмен данными устанавливаются требования к их защите, вместо изоляции систем — правила безопасной интеграции. Такая трансформация отражает более широкий сдвиг в правовом регулировании цифровой экономики, где государство отказывается от попыток прямого контроля технологий в пользу установления рамок, в которых технологическое развитие может происходить безопасно и эффективно.

Таким образом, трансформация метода энергетического права под влиянием сквозных цифровых технологий представляет собой переход от моноцентричной иерархической модели регулирования к гибридной системе, в которой государственное предписание, саморегулирование и технико-юридические нормы образуют взаимодополняющие уровни. Экспериментальные правовые режимы, закреплённые Федеральным законом № 258-ФЗ и развитые подзаконными актами 2024 года, институционализируют принцип регуляторного обучения, допуская выработку норм через апробацию, а не через предварительное законодательное конструирование. Одновременно саморегулирование и технические стандарты заполняют пробелы, которые государство объективно не способно закрыть в сфере цифрового прогнозирования, хотя и порождают риски картелизации и дефицита легитимности.

Ключевой точкой напряжения остаётся правовой статус данных: большие данные и результаты цифрового моделирования не вписываются ни в режим персональных данных, ни в режим интеллектуальной собственности, что создаёт «зону безответственности» и подрывает доверие к цифровым моделям. Барьеры обмена данными — коммерческая тайна, требования Федерального закона № 152-ФЗ, разрозненность информационных систем, кибербезопасность критической инфраструктуры — отражают фундаментальный конфликт между частным интересом в защите информации и публичным интересом в надёжности энергоснабжения. Разрешение этого конфликта лежит не в отказе от одного из интересов, а в дифференцированном регулировании, учитывающем цели использования данных и потенциальные риски.

В конечном счёте метод энергетического права утрачивает моноцентричность: законодатель перестаёт быть единственным источником норм, а ключевым объектом правоотношений становится не энергия как таковая, а данные и алгоритмы, её опосредующие. Эффективность регулирования всё меньше измеряется соответствием формальным предписаниям и всё больше — способностью управлять рисками в условиях технологической неопределённости. Это не отказ от публично-правового начала, а его адаптация к реальности, в которой технологическая динамика опережает законодательную. Без концептуального обновления — признания гибридных субъектов, определения режима цифровых данных, установления ответственности за алгоритмические решения — разрыв между правом и технологией будет нарастать, создавая угрозы как для инвестиционной привлекательности отрасли, так и для надёжности энергоснабжения.

Заключение

Проведённое исследование показало, что трансформация метода энергетического права под влиянием сквозных цифровых технологий представляет собой переход от моноцентричной иерархической модели регулирования к гибридной системе, в которой государственное предписание, саморегулирование и технико-юридические нормы образуют взаимодополняющие уровни.

В институциональной части работы установлено, что экспериментальные правовые режимы, закреплённые Федеральным законом от 31.07.2020 № 258-ФЗ и развитые подзаконными актами 2024 года, институционализируют принцип регуляторного обучения: нормы вырабатываются через апробацию, а не через предварительное законодательное конструирование. Отраслевая специфика энергетики — высокая цена ошибки — обусловливает консервативный характер экспериментов: первые ЭПР касались локальных решений (микрогридов, систем накопления, «умных» счётчиков), а не реформирования базовых институтов. При этом ЭПР позволяют временно обойти противоречия, порождённые цифровыми технологиями (например, гибридный статус систем накопления энергии), но не решают их концептуально.

Показано, что саморегулирование и технические стандарты заполняют пробелы, которые государство объективно не способно закрыть в сфере цифрового прогнозирования, — прежде всего через сертификацию алгоритмов, раскрытие методов обучения моделей и требования к верификации прогнозов. Однако у этой модели есть оборотная сторона: риск картелизации и исключения аутсайдеров, поскольку доказать, что стандарт направлен на вытеснение конкурента, а не на обеспечение совместимости, крайне сложно. Следовательно, саморегулирование требует внешнего контроля, не сводящегося к формальному применению антимонопольного законодательства.

В содержательной части работы выявлено, что ключевой точкой напряжения остаётся правовой статус данных: большие данные и результаты цифрового моделирования не вписываются ни в режим персональных данных (Федеральный закон № 152-ФЗ), ни в режим интеллектуальной собственности, что создаёт «зону безответственности» и подрывает доверие к цифровым моделям. Судебная практика 2024–2026 годов идёт по пути расширительного толкования существующих норм, но не может заменить отсутствующее законодательное регулирование. Барьеры обмена данными — коммерческая тайна, требования закона № 152-ФЗ, разрозненность информационных систем, кибербезопасность критической инфраструктуры — отражают фундаментальный конфликт между частным интересом в защите информации и публичным интересом в надёжности энергоснабжения. Разрешение этого конфликта лежит не в отказе от одного из интересов, а в дифференцированном регулировании, учитывающем цели использования данных и потенциальные риски.

Общий вывод: метод энергетического права утрачивает моноцентричность — законодатель перестаёт быть единственным источником норм, а ключевым объектом правоотношений становится не энергия как таковая, а данные и алгоритмы, её опосредующие. Эффективность регулирования всё меньше измеряется соответствием формальным предписаниям и всё больше — способностью управлять рисками в условиях технологической неопределённости. Это не отказ от публично-правового начала, а его адаптация к реальности, в которой технологическая динамика опережает законодательную. Без концептуального обновления — признания гибридных субъектов, определения режима цифровых данных, установления ответственности за алгоритмические решения — разрыв между правом и технологией будет нарастать, создавая угрозы как для инвестиционной привлекательности отрасли, так и для надёжности энергоснабжения.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12.12.1993 с изменениями, одобренными в ходе общероссийского голосования 01.07.2020). — Текст: электронный // Официальный интернет-портал правовой информации. — URL: http://pravo.gov.ru (дата обращения: 16.04.2026).
2. Федеральный закон от 31.07.2020 № 258-ФЗ «Об экспериментальных правовых режимах в сфере цифровых инноваций в Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 2020. — № 31 (часть I). — Ст. 5026.
3. Федеральный закон от 23.11.2009 № 261-ФЗ «Об энергосбережении и о повышении энергетической эффективности и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 2009. — № 48. — Ст. 5711.
4. Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных» // Собрание законодательства РФ. — 2006. — № 31 (часть I). — Ст. 3451.
5. Указ Президента РФ от 05.12.2016 № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 2016. — № 50. — Ст. 7074
6. Постановление Правительства РФ от 27.12.2024 № 1933 «Об утверждении Правил изменения экспериментального правового режима в сфере цифровых и технологических инноваций» // Собрание законодательства РФ. — 2024. — № 53 (часть I). — Ст. 8125.
7. Приказ Минэкономразвития России от 18.11.2020 № 755 «Об утверждении требований к форме и содержанию инициативного предложения об установлении экспериментального правового режима в сфере цифровых инноваций и проекта программы экспериментального правового режима в сфере цифровых инноваций, а также перечня документов, прилагаемых к инициативному предложению об установлении экспериментального правового режима в сфере цифровых инноваций» // Официальный интернет-портал правовой информации. — URL: http://pravo.gov.ru
8. Резолютивная часть решения от 17 января 2024 г. по делу № А43–25737/2023 // https://sudact.ru/arbitral/doc/qLDNqBnsbFgJ/#1
9. Решение № 2А-4676/2025 2А-4676/2025~М-4470/2025 М-4470/2025 от 21 января 2026 г. по делу № 2А-4676/2025 // https://sudact.ru/regular/doc/8C2anhSuMH5H/#5
10. Актуальные задачи энергетического права: монография / В. В. Романова, Л. И. Шевченко, Р. Н. Салиева [и др.]; под редакцией В. В. Романовой. — Москва: Интеграция: Образование и Наука, 2022. — 254 с.
11. Ковалев, Д. В. Информационная безопасность: учебное пособие: [16+] / Д. В. Ковалев, Е. А. Богданова; Южный федеральный университет. — Ростов-на-Дону: Южный федеральный университет, 2016. — 74 с.
12. Романова В. В. Энергетическое право. Учебник для подготовки кадров высшей квалификации. М.: Издательская группа «Юрист», 2021. — 288 с.
13. Энергетическое право: учебник для вузов / под научной редакцией А. Х. Абашидзе, А. О. Иншаковой, Д. Е. Матыцина. — Москва: Издательство Юрайт, 2026. — 440 с. — (Высшее образование). — ISBN 978–5–534–21341–6. — Текст: электронный // Образовательная платформа Юрайт [сайт]. — URL: https://urait.ru/bcode/590632