Категории чести, достоинства и деловой репутации занимают особое положение в системе нематериальных благ, защищаемых гражданским законодательством. Конституция Российской Федерации в ч. 1 ст. 23 провозглашает право каждого на защиту своего доброго имени, а ст. 29 гарантирует свободу мысли и слова [1]. Сосуществование этих конституционных начал порождает фундаментальную коллизию, которая с особой остротой проявляется при судебном разрешении диффамационных споров: где проходит граница между допустимым выражением субъективной позиции и посягательством на репутацию другого лица? Центральным звеном в решении указанного конфликта выступает разграничение оценочных суждений и утверждений о фактах, поскольку именно от квалификации спорного высказывания зависит выбор применимого правового режима и, в конечном счёте, исход дела.

Гражданский кодекс Российской Федерации в ст. 152 закрепляет право гражданина и юридического лица требовать опровержения порочащих сведений, не соответствующих действительности [2]. Для удовлетворения такого требования суду надлежит установить три юридически значимых обстоятельства: факт распространения сведений ответчиком, их порочащий характер и несоответствие действительности. Вместе с тем законодатель не раскрывает содержание ключевых для данных споров понятий — «утверждение о факте» и «оценочное суждение», — что порождает серьёзные трудности правоприменения. На эту проблему обращают внимание многие исследователи. Так, Н. Ш. Гаджиалиева и Д. К. Абдурахманов подчёркивают, что отсутствие в действующем законодательстве критериев разграничения указанных категорий приводит к тому, что судьи нередко ошибочно смешивают понятия «сведения», «сообщения о фактах» и «оценочные суждения», а это при рассмотрении диффамационных дел влечёт вынесение неправосудных решений [3, с. 130].

Пленум Верховного Суда Российской Федерации в п. 9 постановления от 24 февраля 2005 г. № 3 разъяснил, что при рассмотрении дел о защите чести, достоинства и деловой репутации судам следует различать утверждения о фактах, соответствие действительности которых можно проверить, и оценочные суждения, мнения, убеждения, которые не подлежат судебной защите в порядке статьи 152 ГК РФ, поскольку представляют собой выражение субъективных взглядов и не могут быть верифицированы [4]. Данное разъяснение задало общий вектор правоприменения, однако, «разделив сведения на оценочные суждения и утверждения о факте, Верховный Суд РФ не дал рекомендаций, как можно отличить одно понятие от другого» [5, с. 432]. Тем самым суды оказались перед необходимостью самостоятельно вырабатывать критерии разграничения, что неизбежно привело к формированию противоречивой практики.

Одним из ключевых инструментов, применяемых на практике для идентификации характера высказывания, служат так называемые маркеры мнения — вводные конструкции и обороты, указывающие на субъективность суждения: «по моему мнению», «считаю, что», «вероятно», «возможно», «мне кажется». Их наличие в тексте традиционно расценивается как свидетельство оценочного характера информации. Анализ судебной практики, проведённый И. В. Поповым, демонстрирует, что именно отсутствие подобных конструкций нередко становится решающим аргументом при отнесении высказывания к утверждениям о фактах. Так, в решении Кировского районного суда г. Екатеринбурга от 2 ноября 2016 г. суд прямо сослался на показания специалиста, указавшего, что в тексте отсутствуют маркеры мнения и предположительные конструкции, вследствие чего текст квалифицирован как утверждение [6, с. 25]. Между тем подобный формальный подход чреват злоупотреблениями: любое порочащее высказывание может быть облечено в форму субъективного мнения путём простого добавления вводного оборота, что, по существу, обесценивает механизм гражданско-правовой защиты.

Проблема формального подхода к маркерам мнения наглядно раскрывается в деле, ставшем предметом Определения Верховного Суда РФ от 14 июня 2011 г. № 5-В11–49. Правительство Москвы и мэр Москвы обратились с иском к В. В. Жириновскому, высказавшему резкие обвинительные характеристики в адрес столичной администрации в телевизионном эфире. Нижестоящие суды квалифицировали спорные высказывания как утверждения о фактах и удовлетворили иск. Однако Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда отменила принятые постановления, обратив внимание на то, что суды не привели правовых доводов, позволявших оспариваемые высказывания, предварявшиеся словами «считаю, что…», отнести к утверждению о фактах, а не к оценочному суждению [7]. Данное определение подчёркивает, что наличие вводного оборота, указывающего на субъективность, не может игнорироваться судом и требует надлежащей правовой оценки. Одновременно оно демонстрирует, что Верховный Суд придаёт существенное значение контексту политической дискуссии, в рамках которой пределы допустимой критики значительно расширяются.

Принципиально иной ракурс проблемы обнаруживается в ситуациях, когда высказывание содержит смешанные элементы — одновременно и субъективную оценку, и указание на конкретные факты. Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 за 2023 год (п. 11) содержит позицию, согласно которой наличие в высказывании оценочных суждений само по себе не исключает содержания в нём утверждений о фактах, по отношению к которым автор высказывает своё мнение и соответствие действительности которых можно проверить [8]. Иллюстрацией послужило дело врача М., в отношении которой был размещён анонимный негативный отзыв на интернет-сайте. Нижестоящие суды квалифицировали все содержавшиеся в отзыве высказывания как субъективное мнение пациента и отказали в иске. Верховный Суд с таким подходом не согласился, указав, что суды не исследовали, могут ли конкретные утверждения — о нарушении графика приёма, неправильном оформлении листа нетрудоспособности, назначении лекарств вопреки сведениям об аллергии — быть проверены на соответствие действительности. Тем самым была закреплена позиция, обязывающая суды проводить дифференцированный анализ каждого оспариваемого фрагмента, а не квалифицировать высказывание целиком как оценочное или фактическое.

Указанный подход корреспондирует позиции, сформулированной Е. Д. Горевым, А. А. Палагиной и Е. В. Пугачевой, которые обращают внимание на существование в языке широкого пласта оценочных выражений с фактической отсылкой — слов, содержащих утверждение в форме оценки. Авторы приводят убедительные примеры: характеристика сотрудника как «недисциплинированного» имплицитно утверждает совершение им действий, нарушающих трудовой распорядок, а называние предпринимателя «недобросовестным» указывает на нарушение законов и обычаев делового оборота [9, с. 44–45]. Подобные суждения, несмотря на оценочную форму, содержат проверяемое фактическое ядро и потому не могут автоматически исключаться из сферы действия ст. 152 ГК РФ. Данный тезис получил развитие в работе А. А. Оленевой, предложившей расширительное толкование понятия «утверждение», включающее любые негативно-оценочные суждения, поскольку они, выступая языковым выражением стратегии дискредитации, способны умалять честь, достоинство и деловую репутацию лица уже в силу оценочного компонента своего значения [10, с. 316].

Существенный вклад в развитие данной проблематики внесла правовая позиция Верховного Суда, сформулированная в п. 6 Обзора практики рассмотрения судами дел по спорам о защите чести, достоинства и деловой репутации от 16 марта 2016 г.: оценочные суждения, мнения, убеждения не являются предметом судебной защиты в порядке ст. 152 ГК РФ, если только они не носят оскорбительный характер [11]. Указанная оговорка существенно скорректировала ранее действовавшее правило о полном иммунитете оценочных суждений от гражданско-правовой ответственности. Развивая данную позицию, Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда в Определении от 16 декабря 2016 г. № 309-ЭС16–10730 по делу ФГУП «РТРС» разъяснила, что информация, указывающая на противоправный характер поведения субъекта, носит оскорбительный характер и, следовательно, даже при условии её изложения как субъективного мнения автора может служить основанием для требования о защите деловой репутации [12]. Спорные высказывания в этом деле содержали прямые указания на демпинговую стоимость работ, некомпетентность, коррупцию и мошенничество; суд констатировал, что избранный автором стиль изложения свидетельствует о наличии описываемых фактов в реальной действительности.

Анализ указанного Определения позволяет выделить два критерия, которыми Верховный Суд руководствовался при разграничении: содержательный (наличие в высказывании конкретных указаний на противоправное поведение) и формальный (стиль изложения, свидетельствующий об утвердительном, а не предположительном характере). Совокупность этих критериев, по мысли высшей инстанции, образует достаточное основание для признания высказывания проверяемым утверждением о фактах, а не защищённым от судебного контроля субъективным мнением. Вместе с тем категория «оскорбительный характер» остаётся недостаточно определённой. Е. В. Гаврилов справедливо указывает, что данная категория исторически свойственна административному и уголовному законодательству и её механический перенос в гражданско-правовую плоскость порождает дополнительную неопределённость [13]. Каким образом правоприменитель или эксперт-лингвист смогут отграничивать «оскорбительные» негативно-оценочные суждения от суждений, не обладающих данным признаком, остаётся открытым вопросом.

Значительную роль в квалификации характера спорной информации играет лингвистическая экспертиза. Д. В. Азаров и В. М. Потворова выделяют три подхода к восприятию и оценке юридически значимой информации: юридический, лингвистический и общекультурный. Первый опирается на нормативно закреплённые дефиниции, второй — на специальные лингвистические методики, третий — на общий культурный уровень носителя языка, который присутствует в любой речи и не может быть проигнорирован. Авторы аргументированно критикуют позицию, согласно которой всё, что не подпадает под юридически определяемую терминологию, является «источником специальной экспертной информации», и настаивают на том, что подавляющее большинство высказываний, являющихся предметом диффамационного спора, не нуждается в экспертной оценке и может быть квалифицировано судьёй самостоятельно, исходя из знаний русского языка и житейского опыта [14, с. 21–25]. При этом авторы констатируют конфликт лингвистического и общекультурного подходов, когда формальное применение экспертных методик приводит к выводам, противоречащим восприятию семантики русского языка человеком среднего и выше уровня языковой культуры.

Между тем практика свидетельствует о том, что привлечение лингвистов в ряде случаев остаётся необходимым. В деле ООО «Благоустройство города» (постановление Арбитражного суда Центрального округа от 20 марта 2024 г.) по результатам судебной лингвистической экспертизы было установлено, что выявленные высказывания представлены в тексте как утверждения о фактах, которые можно проверить на соответствие действительности [15]. Суд, приняв во внимание заключение эксперта и материалы надзорных проверок, пришёл к выводу о недоказанности факта распространения порочащих и не соответствующих действительности сведений, поскольку истец не опроверг достоверность изложенной информации. Данное дело наглядно демонстрирует, что грамотно проведённая экспертиза способна объективизировать процесс квалификации высказывания, однако её результаты не являются безусловно обязательными для суда — компетенция эксперта ограничивается установлением негативного характера информации, тогда как вопрос о порочащем характере разрешается исключительно судом.

Судебная практика нижестоящих инстанций по-разному подходит к разграничению оценочных суждений и фактических утверждений. Показательным является решение Советского районного суда г. Воронежа от 24 октября 2016 г. по делу Воронежского института высоких технологий к журналисту Золотухину А. А. [16]. Суд дифференцированно подошёл к анализу различных фрагментов публикации: редакционная ремарка «как выяснилось позже, врал всем в лицо» была квалифицирована как оценочное суждение, а рассуждения журналиста об «одновременном отчислении семерых студентов из Турции» как «политическом решении» отнесены к авторским размышлениям. В итоге суд отказал в удовлетворении иска, установив, что право автора на распространение спорных сведений перевешивает право истца на защиту деловой репутации с учётом общественной значимости обсуждаемого вопроса. Иной подход продемонстрирован в деле Кулькова А. А. (определение Приморского краевого суда от 21 сентября 2015 г.), где суд признал выражения «липовые протоколы» и «аферист» утверждениями о конкретных противоправных действиях, а не допустимой критикой [17]. Суд обоснованно указал, что данные высказывания выходят за пределы критики деятельности истца, необходимой для ответственного исполнения им своих полномочий.

Конституционный Суд Российской Федерации также неоднократно обращался к проблематике баланса конституционных прав в диффамационных спорах. В постановлении от 9 июля 2013 г. № 18-П Конституционный Суд подтвердил, что право на свободу выражения мнений не является абсолютным и может быть ограничено в целях защиты прав и законных интересов других лиц [18]. В постановлении от 21 июля 2023 г. № 44-П Конституционный Суд развил ранее выработанные подходы, указав на недопустимость чрезмерного ограничения свободы выражения мнений, подчеркнув необходимость учёта контекста высказывания, статуса лица, в отношении которого оно сделано, а также общественной значимости обсуждаемого вопроса [19]. Закон о средствах массовой информации в ст. 57 устанавливает ряд оснований освобождения редакции от ответственности за распространение сведений, не соответствующих действительности, в частности при дословном воспроизведении выступлений депутатов и должностных лиц [3]. Совокупность этих нормативных положений формирует правовую рамку, в пределах которой суды обязаны находить баланс между конкурирующими конституционными ценностями.

С учётом проведённого анализа нормативных положений, доктринальных позиций и материалов судебной практики представляется возможным сформулировать ряд выводов и предложений. Прежде всего, необходимо констатировать, что действующее законодательство содержит существенный пробел в части определения критериев разграничения утверждений о фактах и оценочных суждений. Попытка восполнить этот пробел исключительно средствами судебного толкования оказалась недостаточно успешной: разъяснения Пленума Верховного Суда носят слишком общий характер и не предлагают операционализируемых критериев. Заслуживает поддержки высказанное в литературе предложение о дополнении ст. 152 ГК РФ нормой, закрепляющей определение оценочного суждения и примерный перечень языковых конструкций, свидетельствующих о субъективном характере высказывания [6, с. 26; 3, с. 131]. При этом перечень не должен быть исчерпывающим, а законодательная формулировка — избыточно детализированной: речь идёт скорее о нормативном ориентире для судов, нежели о жёсткой правовой дефиниции.

Вместе с тем одним лишь законодательным закреплением дефиниций проблема не исчерпывается. Ключевым вызовом остаётся квалификация так называемых «смешанных» высказываний, содержащих одновременно оценочный и фактический компоненты. Представляется обоснованным закрепление правила, согласно которому суд обязан исследовать каждый смысловой элемент спорного высказывания в отдельности и давать самостоятельную квалификацию утвердительным и оценочным фрагментам. Такой подход уже находит поддержку в практике Верховного Суда, однако его нормативное оформление сняло бы дискуссию о допустимости «гибридной» квалификации высказываний. Кроме того, целесообразно законодательно закрепить правило о том, что оценочное суждение, содержащее указание на конкретные действия лица, нарушающие закон или нормы морали, подлежит проверке на соответствие действительности в части данного фактического компонента — независимо от наличия маркеров субъективности.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о роли лингвистической экспертизы. Полное отстранение экспертов от разрешения диффамационных споров не представляется оправданным, поскольку ряд высказываний действительно требует специальных знаний для установления их коммуникативной направленности. Однако столь же неоправданным видится повсеместное назначение лингвистических экспертиз по всем делам данной категории, на что справедливо обращают внимание Д. В. Азаров и В. М. Потворова [14, с. 25–26]. Оптимальным решением представляется разработка единых методических рекомендаций для судей и экспертов, сочетающих юридический и лингвистический подходы к оценке информации. Такие рекомендации могли бы быть приняты совместно Верховным Судом и Министерством юстиции Российской Федерации и содержать типовые критерии разграничения, алгоритм анализа спорного текста, а также указания на случаи, в которых назначение экспертизы является обязательным.

Подводя итог, следует отметить, что проблема разграничения оценочных суждений и утверждений о фактах в делах о защите чести, достоинства и деловой репутации остаётся одной из наиболее сложных в цивилистике. Её разрешение невозможно путём применения какого-либо одного универсального критерия; необходим комплексный подход, учитывающий содержание высказывания, его языковую форму, контекст распространения, статус участников спора и общественную значимость обсуждаемого вопроса. Совершенствование законодательного регулирования в данной сфере — через закрепление дефиниций, установление правил анализа «смешанных» высказываний и создание единых методических рекомендаций — способно повысить качество судебного правоприменения и обеспечить действенный баланс между свободой выражения мнений и защитой нематериальных благ личности.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 г.) (с учетом поправок, внесенных Федеральным конституционным законом «О поправках к Конституции РФ» от 30 декабря 2008 года № 6–ФКЗ, от 30 декабря 2008 года № 7-ФКЗ, от 5 февраля 2014 года № 2-ФКЗ, от 21 июля 2014 года № 11–ФКЗ, от 14 марта 2020 года № 1–ФКЗ, от 4 октября 2022 года № 5-ФКЗ, от 4 октября 2022 года № 6-ФКЗ, от 4 октября 2022 года № 7-ФКЗ, от 4 октября 2022 года № 8-ФКЗ) // Российская газета. — 1993. — 25 дек.; Официальный интернет–портал правовой информации http://pravo.gov.ru. 06.10.2022.
2. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30 ноября 1994 г. № 51-ФЗ (ред. от 31.07.2025) // Собрание законодательства РФ. — 1994. — № 32. — Ст. 3301; 2025. — № 31. — Ст. 4669.
3. Гаджиалиева Н. Ш., Абдурахманов Д. К. Разграничение утверждений о фактах и оценочных суждений при разрешении диффамационных споров // Вестник Дагестанского государственного университета. Серия 3: Общественные науки. 2018. Т. 33, № 3. С. 129–133.
4. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24 февраля 2005 г. № 3 (ред. от 09.12.2025) «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц» // Бюллетень Верховного Суда РФ. — 2005. — № 4; 2026. — № 1.
5. Российский ежегодник Европейской конвенции по правам человека (Russian Yearbook of the European Convention on Human Rights) / М. В. Агальцова, Д. В. Афанасьев, Е. Е. Баглаева и др. Вып. 3: Имплементация Конвенции по правам человека в национальное право. М.: Статут, 2017. 672 с.
6. Попов И. В. Проблема выявления оценочных суждений в делах о защите чести, достоинства и деловой репутации // Научный электронный журнал Меридиан. 2017. № 5(8). С. 24–26.
7. Определение Верховного Суда РФ от 14 июня 2011 г. № 5-В11–49 // СПС КонсультантПлюс. URL: https://clck.ru/3Sw8nD (дата обращения: 30.03.2026).
8. Обзор судебной практики Верховного Суда Российской Федерации № 3 (2023) (утв. Президиумом Верховного Суда РФ 15.11.2023) // Бюллетень Верховного Суда РФ. — 2024. — № 3.
9. Горевой Е. Д., Палагина А. А., Пугачева Е. В. Проблемы обеспечения равновесия между реализацией права на выражение своего мнения и права на защиту чести и достоинства // Юридическая наука. 2020. № 7. С. 42–46.
10. Оленева А. А. Негативно-оценочные суждения как предмет судебной защиты в порядке статьи 152 гражданского кодекса Российской Федерации // Современные проблемы права глазами молодых ученых. Арзамас: Арзамасский филиал ННГУ, 2018. С. 313–317.
11. Обзор практики рассмотрения судами дел по спорам о защите чести, достоинства и деловой репутации (утв. Президиумом Верховного Суда РФ 16.03.2016) // Бюллетень Верховного Суда РФ. — 2016. — № 10.
12. Определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 16 декабря 2016 г. № 309-ЭС16–10730 по делу № А07–12906/201 // СПС КонсультантПлюс. URL: https://clck.ru/3Sw8mf (дата обращения: 30.03.2026).
13. Гаврилов Е. В. Об оскорбительном характере мнения. «ЭЖ-Юрист», 2017, № 30.
14. Азаров Д. В., Потворова В. М. О некоторых проблемах квалификации при рассмотрении диффамационных споров // Право: история, теория, практика. Брянск: Брянский государственный университет имени академика И. Г. Петровского, 2017. С. 18–28.
15. Постановление Арбитражного суда Центрального округа от 20 марта 2024 г. по делу № А83–2481/2021 // Электронное правосудие (Кад.арбитр). URL: https://clck.ru/3Sw8ry (дата обращения: 30.03.2026).
16. Решение Советского районного суда г. Воронеж от 24 октября 2016 г. по делу № 2–3139/2016 // Официальный сайт Советского районного суда г. Воронеж. URL: https://clck.ru/3Sw8ph (дата обращения: 30.03.2026).
17. Определение судебной коллегии по гражданским делам Приморского краевого суда от 21 сентября 2015 г. по делу № м 33–8475/2015 // Официальный сайт Приморского краевого суда. URL: https://clck.ru/3Sw8rZ (дата обращения: 30.03.2026).
18. Постановление Конституционного Суда РФ от 09 июля 2013 г. 3 18-П // Собрание законодательства РФ. — 2013. — № 29. — Ст. 4019.
19. Постановление Конституционного Суда РФ от 21 июля 2023 г. № 44-П // Собрание законодательства РФ. — 2023. — № 31 (ч. III). — Ст. 6117.
20. Закон РФ от 27 декабря 1991 г. № 2124–1 (ред. от 31.07.2025) «О средствах массовой информации» // Ведомости СНД и ВС РФ. — 1992. — № 7. — Ст. 300; 2025. — № 31. — Ст. 4658.