Государственное обвинение принято считать наиболее публичной частью работы прокуратуры. Однако за внешней простотой роли скрывается процессуальный парадокс. Прокурор доказывает в суде тезис, который сформулирован не им, а следователем или дознавателем, и вместе с тем обязан оценивать доказательства по собственному внутреннему убеждению (ст. 17 УПК РФ). Часть 3 ст. 37 УПК РФ возлагает на него поддержание обвинения, обеспечивающее его законность и обоснованность, а ч. 7 ст. 246 того же кодекса требует отказаться от обвинения, если исследованные доказательства его не подтверждают [1]. Иначе говоря, закон ждет от обвинителя одновременно настойчивости и готовности признать поражение.

Цель настоящей работы состоит в том, чтобы выяснить, насколько действующая модель государственного обвинения позволяет примирить эти требования, и определить направления ее совершенствования. Для этого сопоставлены исторические, эмпирические и тактико-криминалистические исследования последних лет, а также ведомственная и судебная практика.

Отправной точкой служит вопрос о том, кто именно должен выступать обвинителем. А. Н. Першин, М. В. Бондарева и Н. А. Соловьева возводят истоки института не к Судебной реформе 1864 г., как это принято в литературе, а к Учреждению для управления губернией 1775 г., где стряпчий уголовных дел уже давал суду заключение о виновности [7, с. 13]. Важнее, однако, другой их вывод. Устав уголовного судопроизводства разделил надзор за следствием и участие в суде между разными прокурорами, и эта конструкция сохранилась до наших дней, хотя ни один федеральный закон ее не закрепляет. Опрос работников окружных прокуратур показал, что 79,3 % из них считают такое разделение неправильным: сотрудник, надзиравший за расследованием, лучше знает дело [7, с. 17].

Авторы с практиками не соглашаются, и их аргумент представляется решающим. Прокурор, который утверждал обвинительное заключение, уже сформировал убеждение в доказанности и вряд ли беспристрастно воспримет доводы, это убеждение разрушающие [7, с. 17]. Отсюда следует вывод, выходящий за рамки организационной целесообразности: разделение функций есть не кадровая условность, а предпосылка реальности права на отказ от обвинения. Тот, кто сам построил обвинение, психологически не готов от него отказаться.

Процессуальная самостоятельность обвинителя, впрочем, ограничена ведомственным регулированием. Приказ Генеральной прокуратуры РФ от 30.06.2021 № 376 обязывает государственного обвинителя, намеренного отказаться от обвинения или изменить его, доложить об этом прокурору, поручившему поддержание обвинения; тот при принципиальном несогласии вправе заменить обвинителя либо поддерживать обвинение лично [2]. Путь, который проходит решение об отказе, показан на рис. 1.

Рис. 1. Порядок принятия решения об отказе от обвинения (составлено автором по данным [1; 2])

И. А. Гизатуллин называет такой порядок превращением внутреннего убеждения в фикцию: вышестоящий прокурор, не исследуя доказательства непосредственно, получает возможность блокировать вывод того, кто их исследовал [5, с. 48]. Административный истец, оспаривавший соответствующие положения приказа, приводил сходный довод, однако Верховный Суд РФ решением от 05.03.2026 № АКПИ26–10 признал их не противоречащими УПК РФ [3]. Суд, таким образом, подтвердил допустимость иерархического контроля, но не снял теоретического противоречия. Убеждение обвинителя фактически становится коллективным, тогда как ст. 17 УПК РФ говорит об убеждении индивидуальном.

Каковы практические последствия такого порядка? Отказ от обвинения для суда обязателен: после постановлений Конституционного Суда РФ от 20.04.1999 № 7-П и от 08.12.2003 № 18-П суд прекращает дело, если отказ мотивирован и заявлен по завершении исследования значимых доказательств [6, с. 9–10]. Именно поэтому решающее значение приобретает частота, с которой обвинители этим правом пользуются. Данные И. А. Гизатуллина, изучившего 324 уголовных дела, приведены на рис. 2.

Рис. 2. Распоряжение обвинением в 324 изученных уголовных делах, количество дел (построено по данным [5, с. 45])

Полный отказ встретился лишь однажды, частичный — дважды, тогда как изменение обвинения в сторону смягчения — в восьми делах [5, с. 45]. Соотношение показательно. Переквалификация по ч. 8 ст. 246 УПК РФ позволяет обвинителю избежать публичного признания несостоятельности обвинения и сохраняет обвинительный приговор, но для суда она столь же обязательна, как и отказ. Следовательно, основная зона конфликта между судом и обвинением лежит не в редких отказах, а в куда более частых смягчениях квалификации. Иллюстрацией служит приведенное автором дело, в котором при 34 ударах, нанесенных тремя разными орудиями, обвинитель исключил признак особой жестокости, а Верховный Суд РФ был вынужден признать суд связанным этой позицией [5, с. 49–50].

Позиция самих судей видна из анкетирования 112 судей, результаты которого представлены ниже на рис. 3.

Почти три четверти опрошенных хотя бы раз были не согласны с отказом или изменением обвинения, и 50,89 % высказались за то, чтобы рассматривать отказ как ходатайство стороны, а не как обязательное для суда решение [5, с. 45, 51]. Сопоставление двух массивов данных приводит к важному выводу. Если отказы единичны, а несогласие судей массово, то судья чаще всего вынужден осуждать лицо по статье, которую сам считает неверной, и прекращение дела здесь вообще не является предметом спора.

Рис. 3. Отношение судей к отказу или изменению обвинения прокурором, % (построено по данным [5, с. 51])

Наиболее уязвимым участником оказывается потерпевший. В. А. Лазарева и С. А. Бадаев отмечают, что при отказе прокурора он утрачивает возможность изложить суду свои доводы, а прекращение дела лишает его доступа к правосудию; гражданский иск не решает проблемы, поскольку доказать вред при констатированной недоказанности вины значительно труднее [6, с. 10]. Авторы анализируют три выхода: субсидиарное обвинение по образцу ст. 337 УПК Республики Казахстан и ч. 5 ст. 24 УПК Республики Таджикистан, замену обвинителя и государственную компенсацию, отдавая предпочтение первому и предлагая дополнить ст. 246 УПК РФ частью 7.1 [6, с. 10–11]. Сравнение моделей приведено в табл. 1.

Таблица 1

Модели последствий отказа государственного обвинителя от обвинения

Составлено автором по данным [5, с. 52–56; 6, с. 10–12].

Из таблицы видно, что каждая модель закрывает лишь часть проблемы. И. А. Гизатуллин справедливо указывает, что субсидиарное обвинение бессильно по делам о незаконном обороте наркотиков или экстремизме, где потерпевшего нет, и потому предлагает вернуться к конструкции Устава 1864 г., оставив вопрос на мотивированное усмотрение суда по аналогии со ст. 39 ГПК РФ [5, с. 52, 56]. Противоположный риск состоит в размывании состязательности: суд, продолжающий процесс без обвинителя, сам становится обвинителем. Представляется, что обе идеи не исключают, а дополняют друг друга. По делам с потерпевшим разумно предоставить ему право продолжить обвинение, а по делам без потерпевшего суд должен проверять мотивированность отказа и при явной его необоснованности возвращать дело прокурору, не принимая на себя функцию обвинения.

Проблема отказа от обвинения во многом производна от качества подготовки к процессу. Особенно наглядно это в суде присяжных, где доля оправдательных вердиктов, по наблюдению Т. С. Волчецкой и Н. В. Матковой, неуклонно растет, а прокуроры признают нехватку методических рекомендаций [4, с. 1005]. Исследовательницы предлагают выделить в деятельности обвинителя стратегию — программу действий тактико-прогностического характера, вырабатываемую до судебного разбирательства и охватывающую все его стадии [4, с. 1006]. Ее структура раскрыта в табл. 2.

Таблица 2

Элементы стратегии поддержания государственного обвинения в суде присяжных

Составлено автором по данным [4, с. 1008–1018].

Практическая ценность этой модели заключается в перенесении центра тяжести на подготовительный этап. Авторы рекомендуют разделять доказательства на бесспорные, вызывающие устранимые сомнения и не подлежащие использованию, а пробелы следствия устранять ходатайствами до начала судебного следствия, поскольку в присутствии присяжных любой такой пробел подрывает доверие к обвинению [4, с. 1009]. Тем самым тактика и отказ от обвинения оказываются связаны причинно: чем тщательнее обвинитель изучил дело до процесса, тем реже ему приходится выбирать между поддержанием слабого обвинения и отказом от него в судебном заседании.

Проведенный анализ позволяет сформулировать несколько выводов. Разделение надзора за расследованием и поддержания обвинения между разными прокурорами служит гарантией беспристрастной оценки доказательств и заслуживает законодательного закрепления. Ведомственный порядок согласования отказа, подтвержденный Верховным Судом РФ, сохраняет единство позиции обвинения, но делает внутреннее убеждение обвинителя коллективным. Эмпирические данные свидетельствуют, что главная коллизия между судом и обвинением связана с изменением обвинения, а не с отказом от него. Наконец, защита прав потерпевшего и независимость суда требуют комбинированной модели: права потерпевшего на субсидиарное обвинение и судебной проверки мотивов отказа. Повышение качества самого поддержания обвинения, прежде всего через стратегическую подготовку к процессу, способно заметно снизить остроту всех названных проблем.

Литература:

1. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации от 18.12.2001 № 174-ФЗ // Собрание законодательства РФ. — 2001. — № 52 (ч. I). — Ст. 4921.
2. Об участии прокуроров в судебных стадиях уголовного судопроизводства: приказ Генеральной прокуратуры РФ от 30.06.2021 № 376. — URL: https://base.garant.ru/403733640/ (дата обращения: 28.09.2026).
3. Решение Верховного Суда РФ от 05.03.2026 № АКПИ26–10. — URL: https://vsrf.ru/lk/practice/stor_pdf/2526150 (дата обращения: 28.09.2026).
4. Волчецкая Т. С., Маткова Н. В. Проблемы стратегии поддержания государственного обвинения в суде присяжных: ситуационный подход // Вестник Санкт-Петербургского университета. Право. — 2023. — Т. 14, вып. 4. — С. 1004–1022.
5. Гизатуллин И. А. Отказ государственного обвинителя от обвинения в контексте обеспечения процессуальной свободы судьи // Правовое государство: теория и практика. — 2022. — № 1 (67). — С. 42–59.
6. Лазарева В. А., Бадаев С. А. Проблемы отказа государственного обвинителя от обвинения и пути их преодоления // Юридический аналитический журнал. — 2024. — Т. 19, № 1. — С. 7–14.
7. Першин А. Н., Бондарева М. В., Соловьева Н. А. Эволюция института государственного обвинения в уголовно-процессуальном праве России // Legal Concept = Правовая парадигма. — 2022. — Т. 21, № 2. — С. 11–20.