Судебное представительство позволяет лицу участвовать в деле через профессионального посредника, однако процессуальные действия представителя совершаются от имени представляемого и порождают последствия непосредственно для него. Поэтому расхождение между текущей позицией доверителя и уже сделанным заявлением представителя нельзя считать только внутренним конфликтом участников договора об оказании юридической помощи. Оно затрагивает одновременно автономию доверителя, устойчивость процесса и оправданное доверие суда и другой стороны к внешне надлежащему полномочию.
Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (далее — АПК РФ) не содержит общей нормы о разрешении такого противоречия. Статья 62 АПК РФ определяет объем общих и специально оговариваемых полномочий, статьи 49 и 70 устанавливают неодинаковые правила для распорядительных действий и признания обстоятельств, а статья 9 возлагает на участников риск последствий совершения или несовершения процессуальных действий. В результате один и тот же довод о том, что представитель действовал вопреки воле доверителя, получает в судебной практике различную оценку. Причина различий состоит не столько в непоследовательности судов, сколько в неоднородности самих действий представителя.
В научной литературе статус судебного представителя объясняется через сочетание производности полномочий и самостоятельности участия в процессе. Э. С. Алоян отмечает, что представитель выступает самостоятельным участником процессуальных отношений, но результат его действий возникает в правовой сфере представляемого [1, с. 152–158]. Е. В. Михайлова, напротив, особенно подчеркивает отсутствие у представителя собственного интереса в исходе дела и его обязанность передавать суду позицию доверителя. При выявлении действий против интересов представляемого автор предлагает выяснять позицию последнего, а при необходимости откладывать разбирательство [2, с. 154–172]. Эта идея справедливо защищает личную автономию стороны, но требует ограничения: до тех пор, пока суду предъявлено действующее внешнее полномочие, внутреннее несогласие не может автоматически обесценивать каждое действие представителя. При иной логике институт судебного представительства в значительной степени ущемляется.
А. С. Федина связывает пределы самостоятельности представителя с характером конкретного полномочия: в использовании средств состязательной деятельности самостоятельность шире, а осуществление диспозитивных прав сильнее зависит от воли доверителя [4, с. 135–143]. Такой подход позволяет сформулировать исходную гипотезу настоящего исследования. Процессуальное последствие конфликта должно определяться не абстрактным приоритетом доверителя или представителя, а видом действия, стадией его совершения и тем, мог ли суд разумно полагаться на предъявленное полномочие.
Материалом исследования выступили судебные акты по делам № № А51–21635/2023, А56–28326/2013, А53–3714/2015, А19–1567/2017 и А60–3716/2021. Их сопоставление позволяет выделить три модели конфликта: изменение объяснений и правовой квалификации, последующее отрицание признанных представителем обстоятельств и оспаривание распорядительного действия, совершенного в пределах специального полномочия. Научная новизна исследования состоит в построении для этих моделей единого временного критерия: до завершения процессуального действия непосредственно выраженная суду воля доверителя может изменить его ход, но после возникновения предусмотренного законом результата простая смена позиции не устраняет уже наступившие последствия.
Первую группу образуют объяснения о правовой природе отношения, оценке доказательств, размере требования, применимой норме, а также обычные ходатайства и возражения. Представитель вправе совершать их на основании общего полномочия. Такие заявления не являются безусловно обязательными для суда и обычно не исключают последующей корректировки позиции (АПК РФ прямо предусматривает право истца на уточнение исковых требований). Суд оценивает их вместе с доказательствами, а неверная правовая квалификация стороны не связывает суд. Поэтому непосредственное возражение доверителя против довода представителя должно рассматриваться как уточнение общей позиции участника дела, а не как основание автоматически удалить прежнее объяснение из процесса.
Однако свобода корректировки позиции не равна праву на немотивированное противоречивое поведение. В деле № А53–3714/2015 Пятнадцатый арбитражный апелляционный суд указал, что замена представителя ответчика сама по себе не является достаточным основанием для изменения ранее объявленной позиции. Суд связал такой поворот с недопустимостью непоследовательного и противоречивого поведения (процессуальный эстоппель, как указал суд «non concedit venire contra factum proprium»). В деле № А19–1567/2017 ответчик в отзыве в суде первой инстанции полностью признал задолженность, но в апелляции выдвинул новые возражения относительно ее размера. Арбитражный суд Восточно-Сибирского округа счел недопустимым отказ от ранее занятой позиции без убедительного объяснения. В обоих случаях суды отождествили процессуальную позицию не с личностью конкретного представителя, а с самой стороной.
В доктрине процессуальный эстоппель характеризуется как следствие добросовестности и запрета злоупотребления процессуальными правами, хотя его содержание прямо и исчерпывающе в кодексах не закреплено [3, с. 9–13]. Поэтому эстоппель не должен превращаться в формальный запрет исправлять ошибку представителя. Для его применения необходимо установить по меньшей мере несовместимость позиций, отсутствие разумного объяснения перемены и возникновение процессуального доверия к первоначальному заявлению. Иное смешивало бы санкцию за недобросовестность с обычной оценкой доказательств.
Вторую группу составляет признание обстоятельств по статье 70 АПК РФ, которое по своей сути отличается отличается от признания иска. Признание факта относится к доказательственной деятельности и освобождает другую сторону от необходимости доказывания соответствующего обстоятельства. Для признания обстоятельств специальное полномочие представителя статьей 62 АПК РФ не установлено, тогда как признание иска требует прямого указания в доверенности. Следовательно, признание обстоятельства, сделанное представителем с общими полномочиями, относится к процессуальным действиям самой стороны.
При оценке конфликта необходимо учитывать, что часть 4 статьи 70 АПК РФ не допускает принятия признания обстоятельства, когда суд располагает данными о его совершении для сокрытия фактических обстоятельств либо под влиянием обмана, насилия, угрозы или заблуждения. Поэтому прямое и немедленное возражение присутствующего доверителя является не автоматической отменой слов представителя, а обстоятельством, которое лишает заявление требуемой однозначности и обязывает суд выяснить причины расхождения.
Такое разграничение соответствует функции признания факта. Возможность без объяснения отозвать любое признание после того, как другая сторона отказалась от сбора и представления доказательств, особенно «скоропортящихся», превращала бы состязательность в одностороннее преимущество. Вместе с тем немедленно выявленное расхождение не позволяет считать признание бесспорным и требует исследования соответствующего обстоятельства в общем порядке.
Третья группа включает отказ от иска, признание иска, изменение его предмета или основания, заключение мирового соглашения и иные распорядительные действия. Они непосредственно изменяют судьбу заявленного требования и требуют специального полномочия, прямо указанного в доверенности. Кроме проверки полномочия суд осуществляет содержательный контроль по части 5 статьи 49 АПК РФ: не принимает действие, если оно противоречит закону или нарушает права других лиц. В пункте 29 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 декабря 2021 г. № 46 дополнительно разъяснено, что отказ от иска противоречит закону, если он совершен вследствие обмана, насилия, угрозы, под влиянием существенного заблуждения либо при отсутствии полномочий.
Различие внешней и внутренней сторон представительства последовательно проявилось в деле № А56–28326/2013. Представитель истца отказался от иска, имея доверенность со специально оговоренным полномочием. Позднее доверитель утверждал, что к этому моменту доверенность была отменена. Однако до принятия отказа суд не был уведомлен о прекращении полномочий, а документ об отмене был представлен только при обжаловании определения. Федеральный арбитражный суд Северо-Западного округа постановлением от 27 марта 2014 г. № Ф07–1321/2014 оставил прекращение производства в силе и возложил на доверителя риск несвоевременного извещения суда. Суд указал на доступные способы оперативного уведомления, включая телеграмму и электронную систему подачи документов.
Приведённое дело показывает, что внутреннее решение об отмене доверенности не имеет ретроактивного процессуального эффекта для суда, который добросовестно исходил из внешнего полномочия. Но из него не следует безусловный приоритет представителя. Если уведомление об отмене поступило до принятия отказа, признания иска или мирового соглашения, специальное полномочие более не подтверждено и суд не вправе завершать соответствующее действие. Критическим является момент, когда распорядительное волеизъявление принято судом и породило предусмотренный законом результат.
Нарушение представителем внутренних инструкций, результатов согласования действий с доверителем, не остается без последствий. Оно может повлечь гражданско-правовую ответственность по договору, возврат вознаграждения, возмещение убытков, а для адвоката также дисциплинарную ответственность. Эти последствия, однако, относятся к внутреннему отношению и не должны автоматически разрушать процессуальный результат, возникший при наличии внешнего полномочия. Разделение внешнего и внутреннего эффектов позволяет не перекладывать на суд и процессуального оппонента риск организации отношений доверителя с выбранным им представителем.
Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что универсального правила о приоритете позиции доверителя либо действия представителя не существует. Внешне подтвержденное полномочие обеспечивает суду возможность относить действия представителя к стороне, а своевременно раскрытая личная воля доверителя ограничивает продолжение еще не завершенного распорядительного действия. Простая замена представителя и немотивированный отказ от прежней позиции не устраняют наступившие последствия и могут быть оценены через процессуальный эстоппель. Напротив, немедленно зафиксированный конфликт до принятия признания или отказа требует от суда уточнения позиции и проверки полномочий. Именно сочетание предметного и временного критериев дает предсказуемое решение, не жертвуя ни автономией доверителя, ни устойчивостью правосудия.
Литература:
- Алоян Э. С. О некоторых аспектах правового положения представителя в цивилистическом процессе // Юридический вестник Самарского университета. 2018. Т. 4. № 4. С. 152–158. DOI: https://doi.org/10.18287/2542–047X-2018–4–4–152–158.
- Михайлова Е. В. Правовой статус представителя в цивилистическом процессе: теоретические и практические аспекты // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2023. Т. 16. № 3. С. 154–172. DOI: https://doi.org/10.17323/2072–8166.2023.3.154.172.
- Вострикова А. М., Руф В. С. Процессуальный эстоппель: к вопросу о правовой природе // Уральский журнал правовых исследований. 2024. № 2 (27). С. 9–13.
- Федина А. С. К вопросу о реализации принципов права в судебном представительстве по гражданским делам // Вестник Тверского государственного университета. Серия: Право. 2024. № 1 (77). С. 135–143.
