Современные исследования демонстрируют, что страх смерти не сводим к одномоментной эмоциональной реакции; это сложная интегративная конструкция, включающая когнитивные, аффективные и экзистенциальные компоненты, которые по-разному соотносятся с чертами личности и смысложизненными ориентациями. Каяшева О. И. в рамках экзистенциального подхода подчёркивает, что рефлексия конечности жизни имеет структурные особенности, различающиеся в зависимости от возраста и жизненного опыта. В частности, исследование указывает на более высокую степень структурированности страха и выраженности смыслообразующих механизмов у мужчин старше 30 лет, в то время как у более молодых мужчин наблюдаются трудности в осмыслении содержания страха и меньшая интеграция переживаний в личностную систему [1]. Если в философской традиции античности и последующих эпох обсуждение смертности служило одним из ключевых направлений онтологического и этического размышления, то в психологии эта проблема привлекла интенсивное внимание исследователей на рубеже XIX–XX веков и с тех пор не теряет своей актуальности. Зигмунд Фрейд в своей теоретической модели связывал страх смерти с функционированием Эго, видя в нём механизм, направленный на предупреждение личности об опасности и поддержание инстинкта самосохранения; в то же время концепция Танатоса указывала на двойственность побуждений — влечения к смерти и влечения к жизни, где первые рассматриваются как биологически обусловленные тенденции к разрушению и возврату к прежнему состоянию покоя, а вторые проявляют себя в форме сексуального инстинкта и стремления к самосохранению. С этой позиций все жизненные пути человека в конечном счёте ведут к смерти, а иллюзии бессмертия и постоянства существования могут быть продуктом разнообразных защитных механизмов, включая сексуальные влечения и социальные идентификации. Этот факт свидетельствует о том, что возраст и накопленный опыт выступают существенными модификаторами выраженности и формы страха смерти, а также о том, что личностные ресурсы, связанные со смыслообразованием, играют защитную роль в экзистенциальном поле.

Культурно-динамический аспект феномена раскрывается в работе Ли Чуньни и Москвичевой Н. Л., где исследование молодёжи Китая демонстрирует значимую вариативность метафорической репрезентации смерти и её связь с базисными убеждениями личности. Авторы использовали стандартизованные методики и кластерный анализ, выявив, что 55 % респондентов демонстрируют позитивные метафорические конструирования смерти, тогда как 45 % ассоциируют её с негативными образами; при этом доминирующей позитивной метафорой оказался образ «мирного сада» (12 %), что указывает на существование культурно обусловленных стратегий смягчения экзистенциальной угрозы через представления о покое и завершённости [2]. Экзистенциальная перспектива в философии и психологии подчёркивает иное измерение феномена: смерть понимается как конечная данность бытия, основополагающая для формирования смысла человеческого существования. По И. Ялому, смерть есть предел, вокруг которого выстраиваются смысловые конструкции личности; её осознание порождает центральный страх, который разрушает иллюзию уникальности и вынуждает индивида принять свою конечность как часть общей реальности. Только встретив смерть как факт, субъект может преодолеть эгоцентризм, перестроить систему ценностей и обрести более зрелую, интегрированную позицию в мире. При этом встреча со смертью, будь то через утрату близкого человека, собственный кризис здоровья или возрастные трансформации, часто сопровождается глубокой нарциссической травмой: утрата прежних значений, статусных атрибутов и иллюзорных гарантий собственного превосходства приводит к переоценке того, что человек считает важным. Ли Ч. и Москвичева Н. Л. показывают, что базисные убеждения — коллективистские или индивидуалистские, детерминистские или автономные — выступают модераторами связи между личностными чертами и установками по отношению к смерти, что подчёркивает необходимость учитывать культурно-смысловые факторы в исследовании личностных предикторов.

Диссертационное исследование Мигуновой Е. А. вносит существенный вклад в понимание того, как компоненты духовности соотносятся с риском суицидальности и с переживаниями, связанными с конечностью жизни у юношества. В работе выделены пять психологических компонентов духовности: осмысленность, эмпатия, ответственность, рефлексивность и самоактуализация. На репрезентативной выборке (n = 306; возраст 17–23 года) проведён кластерный анализ, позволивший выделить три типа духовности — духовно-активный, просоциальный и духовно-пассивный — и продемонстрировать, что высокая осмысленность и ответственность выступают защитными факторами против суицидального риска, тогда как сочетание высокой рефлексивности с низкой эмоциональной устойчивостью может повышать уязвимость и усиливать экзистенциальные переживания, связанные с темой смерти [3]. Мигунова Е. А. трактует духовность как многокомпонентную личностную переменную, через которую опосредуется влияние личностных ресурсов на адаптацию к экзистенциальным вызовам молодости.

Клинический фронт проблемы представлен исследованием Çakır Kardeş V., Fidan F. и Yiğit M., в котором рассматривалась взаимосвязь страха смерти и личностных черт у госпитализированных пациентов с COVID-19 (n = 283). Применение Templer Death Anxiety Scale совместно с краткой моделью пяти факторов личности и шкалами тревоги/депрессии позволило получить численные оценки корреляций и регрессионных эффектов. Результаты показали, что 58,29 % пациентов имели высокий уровень смерти-тревожности (n = 165) и что баллы по шкале смерти коррелировали положительно с уровнями тревоги (r = 0.472, p < 0.001) и депрессии (r = 0.344, p < 0.001). Важным оказался и тот факт, что экстраверсия (r = −0.215, p = 0.002), добросовестность (r = −0.292, p < 0.001) и эмоциональная стабильность (r = −0.231, p = 0.007) коррелировали отрицательно с выраженностью страха смерти, причём логистическая регрессия подтвердила прогностическую значимость добросовестности и эмоциональной стабильности как факторов, снижающих риск выраженной смерти-тревожности [6]. Феноменологическое содержание страха смерти определяется не столько самим фактом прекращения биологической жизни, сколько переходом из бытия в небытие — неизвестностью, неконтролируемостью и невозможностью предсказать и подготовиться к процессу утраты собственного «я». В разных культурах это проявляется в ритуальных формах и практиках — от устройства погребений до символических границ вокруг кладбищ — и отражает универсальную попытку оградить себя от «мира мёртвых» и уменьшить неопределённость через коллективные символы. При этом страх может принимать патологические формы, парализуя волю и приводя к социальной изоляции: причинными факторами становятся страх боли, страх неизвестности, чувство несостоявшейся миссии, страх разрушения тела, повышенная внушаемость и религиозные или художественные представления, усиливающие катастрофичность образа смерти. Тяжёлые переживания, связанные со смертью, способны спровоцировать депрессивные состояния, психосоматические проявления и затруднить адаптацию личности в социуме. Эти данные демонстрируют практическую направленность личности как фактора, который модифицирует реакцию индивида на непосредственную угрозу для жизни, а также подтверждают необходимость персонализированного подхода к психологической поддержке пациентов в острых медицинских контекстах.

Исследовательские данные Сермакшевой О. А. и Виноградовой Г. А. привносят важное уточнение относительно различий между осознанными и бессознательными механизмами страха смерти. В квазиэксперименте с перцептивными задачами и регистрацией времени реакции у 48 испытуемых (34 женщины, 14 мужчин) явной перцептивной защиты выявлено не было — разница средних времён реакции оказалась незначимой (0,014 с), однако анкетные данные показали широкую вариативность в частоте переживания страха смерти: 36 % испытуемых заявляли, что никогда не испытывают страха смерти, 14 % — часто, 30 % — в настоящем времени не переживают страх, а 10 % — испытывают сильный страх [5]. В логотерапевтическом подходе выделяются различные контексты отношения к смерти: реалистичное принятие без иллюзий; отношение как к неуловимому продолжению духовного существования или к достижению бессмертия; восприятие смерти как друга или как завершения миссии; осознание конечности, которое оборачивается переосмыслением жизни в ключе её соприсутствия со смертностью. В логотерапии смерть рассматривается как часть вечности и закона природы; когда она воспринимается как выполненная миссия или завершение значимых задач, она перестаёт являть собой исключительно угрозу и может стать источником принятия и освобождения от страховых переживаний. В психотерапевтической практике такое переосмысление сопровождается изменением отношения к приоритетам, планированию жизни и соотношению личных целей с экзистенциальными ценностями. Актуальные эмпирические данные подтверждают связь между уровнем страха смерти и качеством жизни: высокий уровень смерти-тревожности коррелирует с неудовлетворённостью, пониженной включённостью и отсутствием чувства смысла. Религиозность и вера в загробную жизнь не являются однозначно защитными факторами: в некоторых случаях они могут усиливать негативные состояния личности, особенно если религиозные установки сопряжены с догматичностью и страхами возмездия. На практике страх смерти выявляется в работе с пациентами, обращающимися по поводу психосоматических расстройств, депрессий и экзистенциальных кризисов; географические и региональные особенности влияют на выраженность и содержание страха, что подчёркивает необходимость учета культурно-контекстуальных факторов при диагностике и коррекции.Авторы интерпретируют отсутствие перцептивной защиты как возможное следствие методологических ограничений, небольшого объёма выборки и несоответствия экспериментальных стимулов индивидуальным личностным конфигурациям. Этот результат подчеркивает, что методы самоотчёта и перцептивные индикаторы могут выявлять разные аспекты феномена, а также что личностные характеристики, не включённые в протокол, способны маскировать или искажать обнаруживаемые эффекты.

Работа Tzamakos E. и соавторов переносит акцент на профессиональные группы, исследуя взаимосвязи установок по отношению к смерти с эмоциональным интеллектом, личностными чертами, устойчивостью и верой в справедливость мира на примере акушеров (n = 348). Авторы выявили, что более высокий эмоциональный интеллект ассоциировался с повышенными показателями по подшкале «escape acceptance» (4.6 ± 1.0), тогда как «neutral acceptance» характеризовал более низкие средние значения (2.9 ± 0.8), что указывает на вариативность механизмов принятия смерти и их связь с профессиональными навыками эмоциональной регуляции. Нейротизм коррелировал с несколькими шкалами DAP-R (avoidance, approach acceptance, fear of death, escape acceptance), что подчёркивает роль эмоциональной лабильности в формировании как избегающих, так и воспринимающих смерть как источник страдания установок [7]. С точки зрения типологии переживаний, смерть может пониматься как окончание, переход, перерождение или потеря — и у каждого из этих смыслов свой спектр эмоциональных реакций. В экстремальных условиях, например в боевых действиях, страх смерти обнаруживает конструктивную сторону: мотивация к выживанию и организованная боевая готовность нередко связаны со страхом, мобилизующим ресурсы для сохранения жизни. Вместе с тем длительная активация страха без адекватной регуляции ведёт к дезорганизации поведения и истощению физических и психологических ресурсов. В этих ситуациях терапевтическая работа направлена не на устранение страха как такового, а на его регуляцию через осмысление опыта и адаптацию к новым жизненным реалиям. В отечественной консультативной практике тема смерти часто остаётся табуированной; это препятствует своевременной рефлексии и затрудняет преодоление кризисных переживаний. Однако в периоды обострения — личных или массовых кризисов — клиенты чаще обращаются именно с запросами, связанными с необходимостью «преодоления» или «снижения» страха смерти. Наблюдение последних лет показало возрастание числа мужчин, формулирующих страх смерти как основной запрос в первичной консультации; до указанного периода проблема, как правило, маскировалась за иными запросами и служила фоновым фактором. Для консультанта это означает необходимость создания безопасного пространства для обсуждения темы и применения методов, позволяющих интегрировать существующие представления о смерти в более устойчивые жизненные смыслы. Tzamakos E. и соавт. на основании этих данных делают практические выводы о целесообразности включения модулей развития эмоционального интеллекта и устойчивости в профессиональную подготовку работников здравоохранения, взаимодействие с которыми сопряжено с регулярным контактом со смертью и утратой.

Политико-психологическое измерение феномена раскрыто в работе Прусовой И. С. и Гулевич О. А., где напоминание о смерти рассматривается как фактор, способный сдвигать политические и социальные предпочтения индивидов. Авторы подчёркивают, что эффект напоминания о смерти не является униформным: в условиях коллективных угроз он может вызывать «консервативный сдвиг», тогда как при индивидуальной активации страха наблюдается потенциал усиления поляризации и радикализации взглядов, причём степень сдвига модифицируется личностными характеристиками, такими как когнитивная закрытость и потребность в когнитивной завершённости [4]. Этот результат указывает на широкие социальные последствия паттернов индивидуального реагирования на смерть: личностные предикторы, связанные с реакцией на смерть, способны влиять на коллективную динамику и политическое поведение.

Синтез представленных эмпирических данных позволяет сформулировать несколько интегративных выводов. Личностные черты из пятимериальной модели личности демонстрируют стабильную прогностическую связь с выраженностью страхa смерти: низкая эмоциональная стабильность и низкая добросовестность ассоциируются с более высокой смерть-тревожностью, при этом экстраверсия служит фактором, смягчающим переживания как в клинических, так и в профессиональных выборках [6; 7]. Духовность и смысложизненные компоненты выступают важнейшими ресурсами в молодёжной популяции, снижая риск суицидальных установок и способствуя более адаптивной рефлексии конечности жизни [3]. Культурный контекст существенно модифицирует содержание и форму смерти-репрезентаций, что демонстрируется на примере китайской молодёжи, где коллективистские установки влияют на преобладание позитивных метафор [2]. Методология исследования, на которой базируется представленный эмпирический материал, сочетает теоретические процедуры (анализ, обобщение, классификация) и эмпирические методы — беседы, смысловой контент-анализ записей сессий и статистическую обработку данных. Такой комплексный подход позволяет выявлять как содержательные особенности представлений о смерти, так и структурные детерминанты, связанные с возрастом, полом, предыдущим опытом и семейным контекстом.

Результаты эмпирического исследования, выполненного на выборке из 36 мужчин в возрасте от 24 до 45 лет, обратившихся за психологической помощью в период с конца февраля по ноябрь 2022 года, дают конкретное представление о содержании и структуре страха смерти в указанной когорте. В исследовании 20 человек составляли молодые клиенты до 30 лет, у которых отмечались сложности с первичной рефлексией того, что смерть означает лично для них; мужчины старше 30 лет характеризовались более чёткой системой представлений о смерти и её составляющих (Uэмп.=1 при p < 0,01), что свидетельствует о значимой возрастной дифференциации в организации экзистенциальных смыслов. Аналогичным образом отмечено более ясное нахождение смысла в феномене смерти у старшей подгруппы (Uэмп.=7 при p < 0,01), что позволяет предположить, что накопленный опыт и смыслово-ценностная зрелость способствуют интеграции идеи собственной смертности в жизненную картину.

В ходе консультирования мужчины приходили к ряду выводов, отражающих преобладающие смысловые ориентации и личностные установки. Около 44,44 % респондентов рассматривали смерть как окончательное, необратимое событие, связанное с гибелью тела и прекращением сознания — «конец жизни» и «потеря всего». Ещё 27,77 % рассматривали смерть как переход или возможность существования в иных состояниях (перерождение, многожизненные циклы). Примерно 19,44 % воспринимали смерть как абстрактную, непостижимую категорию, утверждая, что её невозможно понять и изучить извне, а 5,55 % демонстрировали нежелание рефлексировать проблему и усиление тревоги при обсуждении темы. Эти пропорции показывают широкий спектр смыслового отношения к смерти и подтверждают, что большая доля клиентов либо категорично воспринимает смерть как утрату, либо стремится найти в ней иной, трансцендентный смысл. Наконец, экспериментальные данные подчёркивают разрыв между бессознательными перцептивными индикаторами и осознанными самооценками страха, что требует многомодального диагностического подхода [5].

Практические рекомендации, вытекающие из обзора, включают необходимость индивидуализированных вмешательств, ориентированных на развитие личностных ресурсов (эмоциональная устойчивость, добросовестность, навыки социального взаимодействия), а также интеграцию модулей психологической подготовки для профессионалов, регулярно контактирующих со смертью, направленных на повышение эмоционального интеллекта и психологической устойчивости. Для молодёжных программ профилактики суицидальности необходимо включать компоненты, способствующие развитию осмысленности и ответственности, а также формированию просоциальных установок, что отражено в результатах Мигуновой Е. А. [3]. В условиях острых медицинских угроз клиническая психология должна учитывать индивидуальные различия личности при планировании психосоциальной поддержки госпитализированных [6].

Методологические ограничения существующих исследований следует отметить отдельно: многие работы опираются на кросс-секционные дизайны, ограниченные выборки и ограниченный набор инструментов, что снижает обоснованность каузальных выводов и универсальность результатов. Необходима разработка лонгитюдных исследований, позволяющих отслеживать динамику влияния личностных характеристик на трансформацию отношения к смерти и оценивать эффективность целевых интервенций во времени. Содержательный разбор страха позволяет выделить две основные направленности: внешний страх (страх смерти другого) и внутренний страх (страх собственной смерти). Страх потери, являющийся центральным компонентом, включает в себе социально-значимые утраты, страх физической боли и инвалидности, экзистенциальные потери свободы и идентичности, а также тревогу о несвершении личных планов и утрате возможностей. Все опрошенные (100 %) отмечали страх потери значимых контактов и страх физической утраты; страх потери здоровья и превращения в обузу для близких, страх утраты частей тела или внешней привлекательности (последнее чаще у мужчин до 30 лет), страх боли и страдания в условиях изоляции или утраты человеческого достоинства — все эти элементы составляли ядро переживаний. Экзистенциальные потери затронули 27,77 % респондентов и касались, в частности, страха «потери себя» как личности, невозможности сохранить прежние ценности и качества в ситуациях угрозы здоровья или жизни; страх утраты сослуживцев и идентификация с группой также выступали как факторы, усиливающие переживания, что особенно актуально для военнообязанных клиентов. Также важно расширить культурно-компаративный подход и интегрировать качественные методы для более глубокого понимания смысловых структур, через которые личность интерпретирует конечность жизни.

В заключение следует подчеркнуть, что изучение личностных особенностей как предикторов страха смерти представляет собой перспективное и прикладно значимое направление, в котором синергия клинических, социально-психологических и культурных подходов обеспечивает целостное понимание феномена. Комбинация результатов показывает, что личность не только предсказывает выраженность и форму смерти-тревожности, но и выступает центральным ресурсообразующим фактором, модифицирующим восприятие смерти, поведение в условиях угрозы и коллективные реакции на экзистенциальные вызовы. Перспективы дальнейших исследований включают разработку интегративных диагностических протоколов и интервенций, направленных на укрепление личностных и смысложизненных ресурсов в разных возрастных и профессиональных группах.

Литература:

1. Каяшева О. И. Экзистенциальный подход к проблеме рефлексии конечности жизни человеком // Казанский педагогический журнал. — 2023. — № 2. — С. 222–227.
2. Ли Чуньни, Москвичева Н. Л. Взаимосвязи отношения к конечности жизни с базисными убеждениями у молодых китайцев // Петербургский психологический журнал. — 2024. — № 48. — С. 51–89.
3. Мигунова Е. А. Особенности психологических компонентов духовности у лиц юношеского возраста с разной склонностью к суицидальному риску: дис.... канд. психол. наук. — Нижний Новгород, 2023. — 145 с.
4. Сермакшева О. А., Виноградова Г. А. Психологические особенности переживания страха смерти взрослыми людьми // Материалы XLIX Самарской областной студенческой научной конференции. — Самара, 2023. — Т. 2. — С. 272–273.
5. Cakir Kardes V., Fidan F., Yiğit M. Evaluation of the relationship between death anxiety and personality traits in hospitalized patients with COVID-19 // Ankara Medical Journal. — 2022. — № 4. — P. 485–498.
6. Tzamakos E., Metallinou D., Sarantaki A., Tigka M., Lykeridou A., Nanou C. The relationship between attitudes toward death and emotional intelligence, personality, resilience, and justice beliefs: a cross-sectional study of midwives in Greece // European Journal of Investigation in Health, Psychology and Education. — 2024. — Vol. 14. — P. 1101–1113.