Эпоха Высокого Средневековья является ключевым периодом для немецкой литературы и культуры, поскольку именно в это время начинают складываться представления о человеке как о субъекте, обладающем своим уникальным «Я», формируются различные способы его вербального проявления. Литературные произведения этого времени, в частности рыцарские романы, становятся отражением многообразных внутренних конфликтов, философских раздумий о смысле жизни.

Рыцарский роман, в отличие от героического эпоса, характеризуется совершенно иным стилем и набором художественных приёмов. Вместо лаконичного повествования, он предлагает читателю глубокое погружение в мир чувств и переживаний героев, используя для этого развёрнутые авторские отступления, обращения к адресату, подробные описания персонажей и окружающей обстановки. Зародившись во Франции, этот жанр быстро завоевал популярность по всей Европе, где французские оригиналы не только переводились, но и творчески переосмысливались, порождая самобытные произведения, ставшие важной частью национальных литератур (особенно немецкой) [2].

Центральной фигурой рыцарского романа является преданный и отважный вассал, прославляющий себя подвигами. Верность и служение были основой средневекового общества, определяя как политические отношения, так и моральные и религиозные принципы. Понятие чести играло первостепенную роль, однако понималось не как личное достоинство, а как общественное признание и слава [6].

Обязательным структурным компонентом рыцарского романа является некий посредник между повествуемым миром и адресатом (публикой): создатель текста повествует, комментирует события, а также привлекает внимание слушателей к отдельным деталям с помощью «авторской маски», которая выступает как образ, нетождественный личности реального автора [5].

В западном литературоведении принято использовать единый термин «нарратор» для обозначения того, кто является источником вымышленного повествования, однако в русском литературоведении существует два отдельных термина — «повествователь» и «рассказчик», которые имеют свои отличия. Они могут быть связаны с грамматической формой изложения: «повествователь» обычно излагает события от третьего лица, а «рассказчик» — от первого [1]. Другой критерий разграничения заключается в степени явности присутствия автора в тексте: «повествователь» может быть невыявленным, не названным, как бы растворённым в самом тексте, в то время как «рассказчик» открыто проявляет свою личность, активно организуя повествование [3].

Фигура нарратора в рыцарском романе — сложная, многофункциональная инстанция, которая занимает промежуточное место между аукториальным и персонифицированным повествователем. Как правило, автор при помощи маски создаёт образ «Я»-рассказчика, который может быть как всеведущим, так и намеренно ограниченным в своём знании, вследствие чего определяются тон и атмосфера повествования, реализующиеся через различные языковые средства.

Прежде всего, средневековый автор использует местоимение «ich» и глаголы речи для эксплицитного представления своего «Я» в тексте. Например, в «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха рассказчик с помощью глаголов «sagen» и «sprechen» комментирует отдельные эпизоды романа:

— « dô kom von dem ich sprechen wil » (затем пришёл тот, о ком я хочу рассказать);

— « ich sage die senewen âne bogen » (я говорю о тетиве без лука) [4].

Готфрид Страсбургский в романе «Тристан и Изольда» так же активно пользуется глаголами речи, которые функционируют как средство создания маски «ненадёжного рассказчика»:

— « ich spriche nein unde jâ » (я говорю и «нет», и «да»);

— « ine weiz, waz ich dâ von gesage » (я не знаю, что мне об этом сказать) [4].

Интересной и в то же время неоднозначной формой авторской самопрезентации является упоминание создателем текста собственного имени. Существует мнение, что средневековые поэты достаточно прямолинейно представляли себя в виде повествователя, и в качестве аргумента, как правило, приводится тот факт, что авторы называют повествователя своим реальным именем.

Примером может послужить называние себя от первого лица, как поступает Вольфрам фон Эшенбах в «Парцифале»:

— « ich bin Wolfram von Eschenbach »;

— « mir Wolfram von Eschenbach » [4].

Не менее значимой является информация о создании произведения, о работе над ним, которой авторы делятся в процессе повествования. Вольфрам в «Парцифале» отмечает:

— « sît ich diz mær volsprochen hân » (с тех пор, как я закончил эту историю) [4].

Готфрид в «Тристане и Изольде» сообщает, что он прочёл немало книг, прежде чем написать роман:

— « begunde ich sêre suochen / in beider hande buochen » (я начал усердно искать, / держа в руках книги);

— « daz ich in sîner rihte / rihte dise tihte » (чтобы я мог по образцу / написать рассказ) [4].

Наряду с прямым выражением «Я» в первом лице, в рыцарском романе встречается и представление автора в третьем лице. Когда автор с помощью маски говорит о себе, используя местоимение «er», он может вкладывать в описание собственные эмоции или размышления, тем самым косвенно выражая своё отношение к происходящему.

Гартман фон Ауэ в начале романа «Ивейн» описывает себя как образованного министериала, а также упоминает своё имя в третьем лице:

— « ein riter der gelêret was … daz er ouch tihtennes pflac » (был один рыцарь настолько сведущ… что он начал сочинять);

— « er was genant Hartman / und was ein Ouwære » (его звали Гартман / и он был из Ауэ) [4].

В рыцарском романе как жанре, тесно связанном с устной традицией и направленном на взаимодействие с аудиторией, автор-рассказчик также активно выстраивает диалог со слушателями с помощью нескольких способов.

Наиболее простым способом установления контакта было прямое обращение к аудитории. Автор, прерывая повествование, обращается к своим слушателям, призывая их к вниманию или предлагая разделить его точку зрения. Подобным образом чаще всего поступает Вольфрам фон Эшенбах в романе «Парцифаль», используя побудительные предложения с глаголами восприятия «hören», «sehen»:

— « nu hœrt dirre âventiure site » (а теперь послушайте эту историю);

— « seht wie man kristen ê begêt » (посмотрите, как христиане прежде почитали его) [4].

Готфрид Страсбургский в романе «Тристан и Изольда» так же прибегает к подобным языковым средствам для усиления драматизма:

— « dane hoeret nû niht mêre zuo » (больше вы этого не услышите);

— « seht , daz genas und lac sî tôt » (посмотрите, он выздоровел, а она умерла) [4].

Гартман фон Ауэ в романе «Эрек» с помощью глаголов восприятия обозначает переходы к определённому этапу истории:

— « Nû muget ir hœren mære, / wer dirre alte wære » (Теперь вы сможете узнать, / кем был этот старик);

— « Seht wie grôz ein grûz sî » (Посмотрите, какое это приветствие) [4].

Ещё один аспект взаимодействия — использование местоимения «wir», которое создаёт ощущение единства и, как правило, включает в себя автора-рассказчика и его слушателей, находящихся вне повествуемого мира. В «Парцифале» Вольфрам повествует следующим образом:

— « Als uns diu âventiure saget » (Как нам говорит приключение);

— « der bürge lop sul wir hie lân » (давайте почтим славу замка) [4].

В «Тристане и Изольде» Готфрид, как и Вольфрам, часто использует «wir» для обращения внимания на детали, легко разрушая границы между повествователем и слушателями через смену перспективы (первые два примера), а также управление интерпретацией (последние два примера):

— « und sul wir sprechen vürbaz » (и нам следует говорить дальше);

— « als wir her nâch erkennen mugen » (как мы можем здесь узнать);

— « sehen wir trûreclîch ez was » (мы видим, это было печально);

— « den suln wir ez wizzen lân » (нам следует это знать) [4].

Гартман фон Ауэ в романе «Эрек» также часто пользуется местоимением «wir», объединяя себя с публикой:

— « Nu sagen wir ouch dâ bî / von wiu diu rede erhaben sî » (Теперь скажем / о ком идёт речь, кто заслуживает внимания);

— « Ob uns daz buoch niht liuget » (Лжёт нам книга или нет);

— « Nu grîfe wir wider an die vart / dâ von der rede begunnen wart » (Теперь вернёмся к моменту, / когда начался разговор) [4].

Таким образом, рыцарский роман представляет собой особый жанр, в котором можно проследить тонко выстроенную нарративную игру, когда автор выступает не только как создатель истории, но и как активный участник её представления. Посредством личных местоимений первого лица, глаголов речи и восприятия автор-рассказчик эксплицитно представлен в тексте, при этом, невзирая на упоминание реальных имён, использование автобиографического «Я» реального автора не является распространённым. Средневековые поэты формируют образ, нетождественный личности реального создателя текста, конструируют «маску автора», которая возникает в результате влияния определяющего дискурсивного параметра — предназначенности текстов для непосредственного устного предъявления публике.

Литература:

1. Введение в литературоведение: Учеб. для филол. спец. ун-тов / Г. Н. Поспелов, П. А. Николаев, И. Ф. Волков и др.; Под ред. Г. Н. Поспелова. — 3-е изд., испр. и доп. — М.: Высш. шк., 1988. — 528 с.
2. История всемирной литературы: В 8 томах / АН СССР; Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. Т. 2. — М.: Наука, 1984. — С. 562–569.
3. Корман, Б. О. Изучение текста художественного произведения / Б. О. Корман. — М., 1972. — 110 с.
4. Bibliotheca Augustana [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.hs-augsburg.de/~harsch/augustana.html (дата обращения: 19.06.2026).
5. Malmgren, C. D. Fictional space in the modernist and postmodernist American novel / C. D. Malmgren. — Lewisburg: Bucknell univ. press, 1985. — 240 p.
6. Maurer, F. Dichtung und Sprache des Mittelalters / F. Maurer. — Bern; München: Francke, 1971. — 468 s.