Цифровая трансформация права, о которой пишут Хабриева и Черногор [1], перестала быть отдалённой перспективой. Она уже меняет нормативную базу, захватывая всё новые институты. Одним из таких институтов становится социальное обеспечение, причём наиболее уязвимым звеном оказываются граждане, выведенные за скобки классической системы обязательного страхования. Речь о плательщиках налога на профессиональный доход. О миллионах людей, для которых уплата взносов в Социальный фонд остаётся правом, а не обязанностью, а значит, и защита от болезней, несчастных случаев или потери заработка практически отсутствует.

Законодатель, вводя специальный налоговый режим [6], сделал ставку на простоту и добровольность: самозанятый не обязан перечислять страховые взносы, а если хочет получать пенсию и больничный, то платит сам. Практика показала, что подавляющее большинство этого не делает. В результате возникает разрыв между фискальным администрированием, ушедшим далеко вперёд благодаря цифровой платформе ФНС, и социальной защитой, которая для данной категории почти не работает.

Устранить этот разрыв можно, применив те же технологические решения, на которых построен сам режим налога на профессиональный доход. Одним из таких решений выступает смарт-контракт. Это программируемый договор, способный автоматически исполнять обязательства при наступлении заранее определённых условий. Задача статьи заключается в том, чтобы предложить правовую модель, в которой смарт-контракт становится инструментом микрострахования для самозанятых, и оценить, насколько она совместима с действующим российским правом.

Для этого сначала необходимо разобраться с правовой природой смарт-контракта. В российской доктрине существуют два основных подхода. Ефимова и Сиземова рассматривают его не как самостоятельный вид договора, а как особую форму исполнения обязательств, когда воля сторон фиксируется в программном коде, и исполнение происходит автоматически, без дополнительного волеизъявления должника [2]. Именно эта автоматизация отличает смарт-контракт от обычного электронного документа. Савельев идёт дальше и ставит вопрос о том, что умные контракты способны полностью вытеснить классическое договорное право там, где предмет обязательства допускает цифровое подтверждение и контроль [3].

Действующий Гражданский кодекс не содержит упоминаний смарт-контракта, однако его нормы вполне пригодны для того, чтобы вписать новое явление в существующую систему. Статья 309 требует исполнять обязательства надлежащим образом в соответствии с условиями и требованиями закона. Ничто не мешает предусмотреть автоматическое списание средств или перевод цифрового актива как надлежащий способ исполнения. Статья 421 закрепляет свободу договора: стороны могут заключить непоименованное соглашение, в том числе такое, где условиями выступают программные алгоритмы [5]. Следовательно, уже сейчас смарт-контракт может существовать как непоименованная договорная конструкция, предметом которой является предоставление страховой защиты на основе заранее заданных параметров.

Однако перейти от общей допустимости к конкретному механизму микрострахования мешает правовая неопределённость. Неясно, можно ли считать программный код достаточной формой выражения воли, как именно трактовать оспаривание автоматических транзакций и кто несёт ответственность за сбои. Эти вопросы особенно остро встают, когда речь идёт о социальном обеспечении — сфере, где традиционно сильно императивное регулирование, а слабая сторона защищается императивными нормами.

Тем не менее российский законодатель уже создал инструменты для безопасного правового эксперимента. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 258-ФЗ позволяет на ограниченный срок и на определённой территории отступать от некоторых общих требований, чтобы апробировать технологию [8]. А Федеральный закон о Центральном банке даёт Банку России полномочия устанавливать правила для финансовых платформ, где могли бы обращаться страховые смарт-контракты [7]. Эти нормы создают юридическую почву для пилотного проекта.

Федеральный закон № 422-ФЗ создал уникальный правовой режим, аналогов которому в российском налоговом праве прежде не было. Впервые появилась категория плательщиков, которые полностью выведены из обязательного пенсионного и социального страхования, если только сами не изъявят желания в нём участвовать [6]. Законодатель исходил из логики максимального упрощения: никаких деклараций, минимум обязанностей, а страховые взносы пусть остаются на усмотрение самого гражданина. Это решение обеспечило взрывной рост регистраций самозанятых, но одновременно породило проблему, которую сложно игнорировать: миллионы работающих людей лишены минимальной социальной защиты.

Технически платформа налога на профессиональный доход устроена так, что взаимодействие с налоговым органом происходит через мобильное приложение «Мой налог». Это полноценная цифровая экосистема, где фискальные обязательства исполняются автоматически или почти автоматически. Именно здесь Цинделиани и коллектив авторов усматривают один из главных векторов развития налогового права в цифровой экономике: администрирование становится бесконтактным и алгоритмизированным [4]. Однако автоматизация пока охватила только сферу налогов, тогда как социальное обеспечение осталось за бортом цифровой платформы.

Самозанятый ежемесячно формирует чеки, видит начисленный налог, привязывает банковскую карту для автоплатежа. На этом его взаимодействие с государством заканчивается. Никакой страховой защиты у него не возникает, если он не сделает отдельный шаг по уплате добровольных взносов. Шаг этот требует осознанного волевого усилия, времени и понимания сложного механизма расчёта пенсионных баллов. Неудивительно, что большинство самозанятых его не делает. Образуется социально-правовой вакуум, который не характерен для традиционного наёмного труда и который с каждым годом будет только расширяться по мере роста числа плательщиков налога на профессиональный доход.

На этом фоне концепция микрострахования выглядит особенно привлекательной. Микрострахование предполагает страхование небольших рисков с минимальной премией, уплачиваемой с высокой периодичностью, часто привязанной к каждой отдельной транзакции. Если представить, что часть налогового платежа или отдельный микровзнос в несколько рублей с каждого полученного дохода направляется на формирование страхового фонда, то самозанятый без дополнительных усилий приобретает базовую защиту на случай временной нетрудоспособности или несчастного случая. Никаких отдельных заявлений, расчётов стажа и прочей бюрократии, только автоматическое накопление и автоматическая же выплата при наступлении страхового случая.

Правовая конструкция, способная обеспечить такую автоматизацию, уже существует в гражданском праве. Статья 421 Гражданского кодекса даёт сторонам возможность заключать любые договоры, не противоречащие закону, в том числе и такие, где исполнение ставится в зависимость от цифрового подтверждения определённых обстоятельств [5]. А статья 309 того же кодекса требует исполнять обязательство надлежащим образом, что вполне допускает автоматическое перечисление средств без дополнительного волеизъявления должника, но при условии, что такое перечисление изначально предусмотрено соглашением сторон [5].

Следовательно, правовых препятствий для создания страхового смарт-контракта, который привязывал бы уплату микропремий к поступлению профессионального дохода, на уровне общих норм Гражданского кодекса нет. Вопрос в том, как вписать такую модель в систему социального обеспечения, где исторически доминирует публично-правовое регулирование, и какие конкретные механизмы могли бы обеспечить её работоспособность в рамках платформы ФНС.

Перейдём к центральному вопросу: как может выглядеть смарт-контракт, обеспечивающий микрострахование плательщика налога на профессиональный доход. Моделировать его необходимо, отталкиваясь от действующих норм и одновременно заглядывая в те возможности, которые открывают экспериментальные правовые режимы.

С технико-юридической точки зрения предлагаемая конструкция представляет собой непоименованный договор, допустимость которого вытекает из принципа свободы договора, закреплённого статьёй 421 Гражданского кодекса [5]. Сторонами выступают самозанятый гражданин и страховая организация либо иной оператор страховой платформы. Предмет договора — страхование на случай временной нетрудоспособности или потери профессионального дохода по обстоятельствам, которые могут быть верифицированы в цифровой среде.

Существенным отличием от классического страхования становится способ исполнения. Здесь мы опираемся на позицию Ефимовой и Сиземовой, которые квалифицируют смарт-контракт как форму исполнения обязательств, когда заранее запрограммированные действия наступают автоматически при появлении заданного условия [2]. Применительно к нашей модели это означает следующее: как только платформа ФНС фиксирует поступление дохода, параллельно запускается алгоритм, удерживающий микропремию в пользу страхового фонда. Никаких дополнительных действий от самозанятого не требуется.

Другой важнейшей составляющей является автоматическая выплата при наступлении страхового случая. Савельев, анализируя потенциал смарт контрактов, прямо указывает, что они способны радикально изменить исполнение обязательств там, где подтверждение юридического факта переводится в цифровую плоскость [3]. В нашей модели таким фактом может выступать, например, запись в электронном реестре медицинской организации о выдаче листка нетрудоспособности либо иной верифицированный сигнал, который смарт контракт воспринимает как «триггер» для выплаты. Момент наступления страхового случая, расчёт размера компенсации и перевод средств происходят без участия человека.

Однако где именно аккумулируются средства микропремий и кто управляет страховым фондом? Монография под редакцией Цинделиани обращает внимание на то, что цифровая экономика размывает границы между частноправовым и публично-правовым регулированием финансовых потоков, и этот процесс требует новых институциональных решений [4]. Одним из таких решений может стать допуск к управлению микростраховыми резервами не только классическим страховым компаниям, но и специализированным цифровым платформам, действующим под надзором Банка России.

Здесь вступает в действие Федеральный закон о Центральном банке, который наделяет регулятор полномочиями устанавливать правила для платформенных сервисов и контролировать их деятельность [7]. Следовательно, модель микрострахования может быть реализована как платформенное решение, где Банк России определяет требования к минимальному капиталу оператора, порядок размещения резервов и механизмы защиты прав застрахованных лиц. Самозанятый при этом заключает договор не с государством напрямую, а с поднадзорной платформой, соблюдающей установленные регулятором нормативы.

Важный аспект — совместимость предлагаемой модели с уже работающей инфраструктурой налога на профессиональный доход. Федеральный закон № 422-ФЗ создал цифровую среду, где каждое поступление дохода прозрачно для налогового органа [6]. Логично не строить параллельную систему, а интегрировать модуль микрострахования в ту же самую платформу. Технически это означает, что самозанятый при регистрации либо в любой момент активирует опцию микрострахования, соглашаясь с условиями смарт-контракта. С этого момента с каждого чека автоматически списывается микропремия по аналогии со списанием налога.

Разумеется, добровольность сохраняется: никто не принуждает плательщика НПД страховаться. Но теперь выбор делается один раз и реализуется автоматически, а не требует ежемесячного заполнения квитанций и расчёта взносов. Именно в устранении этого барьера и заключается смысл правового моделирования.

Остаётся нерешённым блок вопросов, связанных с ответственностью и оспариванием. Программный код может дать сбой, платформа может неверно интерпретировать данные, а человек может оказаться в ситуации, когда страховая выплата не поступает, хотя страховой случай наступил. Классическое право социального обеспечения привыкло защищать слабую сторону через судебные гарантии и императивные предписания. Смарт-контракт, напротив, тяготеет к автоматизму и не оставляет пространства для усмотрения.

Для разрешения этого противоречия и потребуется экспериментальный правовой режим, механизм которого предусмотрен Федеральным законом № 258-ФЗ [8].

Предложенная модель микрострахования плательщиков налога на профессиональный доход на основе смарт-контракта неизбежно сталкивается с правовой инерцией. Классическое страховое и социально-обеспечительное законодательство строилось в эпоху бумажных носителей и личного присутствия, оно требует письменной формы, собственноручной подписи, заявления о наступлении страхового случая и массы иных процедур, с которыми алгоритмическое исполнение плохо совмещается.

Любой юрист, работающий в рамках традиционных категорий, задаст вопросы: является ли программный код надлежащей формой договора, как фиксировать волеизъявление слабой стороны в цифровой среде, кто несёт ответственность за ошибки алгоритма, можно ли оспорить автоматическую транзакцию? Эти вопросы не решены в текущем регулировании, и попытка запустить микрострахование без предварительной правовой апробации почти гарантированно приведёт к судебным спорам и блокировкам со стороны надзорных органов.

Именно здесь в полной мере раскрывается потенциал Федерального закона от 31 июля 2020 года № 258-ФЗ [8]. Этот закон позволяет на определённой территории и на определённый срок устанавливать специальное регулирование, которое может отступать от ряда общих требований, если это необходимо для тестирования цифровой технологии. Цель экспериментального правового режима заключена не в отмене императивных норм, а в выработке на их основе временных адаптационных правил. Применительно к нашему случаю это означает, что на период пилотного проекта страховой смарт-контракт может быть освобождён от обязательности бумажного носителя. Итогом эксперимента должно стать либо подтверждение жизнеспособности модели и внесение постоянных изменений в законодательство, либо мотивированный отказ.

Хабриева и Черногор, размышляя о праве в условиях цифровой реальности, подчёркивают, что трансформация происходит не путём отбрасывания классических принципов, а через их переосмысление в новой технологической среде [1]. Экспериментальный правовой режим как раз и является инструментом такого переосмысления: он позволяет временно приостановить действие отдельных норм, не разрушая систему в целом, и посмотреть, как работает цифровой институт на практике.

Конкретно для модели микрострахования самозанятых можно представить следующий сценарий. В рамках экспериментального правового режима, установленного на базе платформы ФНС, отдельная группа плательщиков налога на профессиональный доход подключает опцию микрострахования. Банк России на основании полномочий, предоставленных Федеральным законом № 86-ФЗ [7], утверждает временные правила работы платформы, требования к резервам и механизмы урегулирования убытков. Смарт-контракт, условия которого зафиксированы в программном коде и подтверждены через мобильное приложение, признаётся заключённым с момента акцепта пользователем. Это допускается именно в силу специальных норм экспериментального режима. Автоматические выплаты осуществляются при поступлении верифицированных данных о временной нетрудоспособности, без заявлений и проверок со стороны человека.

Параллельно ведётся мониторинг: собирается статистика по количеству подключившихся, частоте страховых случаев, жалобам и сбоям. Если по итогам, допустим, двух лет выясняется, что автоматизация не привела к массовым нарушениям прав граждан, а процент отказов и ошибок сопоставим с традиционным страхованием или ниже, законодатель получает фактологическую основу для внесения поправок в страховое и социальное законодательство на постоянной основе. Если же обнаружатся системные сбои, то они будут купированы в ограниченном масштабе, не затронув всю систему социального обеспечения.

Таким образом, экспериментальный правовой режим снимает основное противоречие, сдерживающее внедрение смарт-контрактов в социальную сферу. Он даёт правовую легитимность временному отходу от процедур, несовместимых с автоматизацией, сохраняя при этом публичный контроль и защиту слабой стороны.

Подводя итог, можно утверждать, что правовая модель микрострахования плательщиков налога на профессиональный доход через смарт-контракты не является утопией. Она опирается на фундаментальные принципы Гражданского кодекса, прежде всего свободу договора и надлежащее исполнение обязательств [5].

Она учитывает правовую природу смарт-контракта как формы исполнения, описанную в доктрине Ефимовой и Сиземовой [2] и спроецированную Савельевым на сферу цифровых юридических фактов [3]. Она использует инфраструктуру, уже созданную Федеральным законом № 422-ФЗ [6], и встраивается в цифровую экосистему налогового администрирования, развитию которой посвящена коллективная монография под редакцией Цинделиани [4]. Наконец, она располагает готовым правовым инструментом для тестирования, а именно экспериментальным режимом, введённым Федеральным законом № 258-ФЗ [8], и надзорной рамкой Банка России [7].

Конечно, остаются вопросы, требующие дальнейшей проработки: как определять размер микропремии, чтобы он был одновременно достаточным для формирования резервов и необременительным для плательщика; какие именно страховые риски включать в базовое покрытие; как разграничить ответственность платформы и разработчика программного кода. Но это вопросы не столько правовой невозможности, сколько юридико-технического проектирования.

Главный вывод состоит в том, что российское право в его нынешнем состоянии не воздвигает непреодолимых барьеров на пути цифрового микрострахования самозанятых. Напротив, сочетание диспозитивных начал гражданского права, специального налогового регулирования и механизма экспериментальных правовых режимов создаёт уникальную комбинацию, позволяющую протестировать модель, которая ещё десятилетие назад показалась бы фантастикой.

Литература:

1. Хабриева Т. Я., Черногор Н. Н. Право в условиях цифровой реальмости // Журнал российского права. — 2018. — № 1 (253). — С. 85–102
2. Ефимова Л. Г., Сиземова О. Б. Правовая природа смарт-контракта // Банковское право. — 2019. — № 1. — С. 21–28.
3. Савельев А. И. Договорное право 2.0: «умные» контракты как начало конца классического договорного права // Вестник гражданского права. — 2016. — № 3. — С. 32–60
4. Цинделиани И. А. (ред.) Институты бюджетного и налогового права в условиях развития цифровой экономики: монография. — Москва: Проспект, 2022. — 472 с.
5. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ. (В частности, ст. 309, 421
6. Федеральный закон от 27.11.2018 № 422-ФЗ «О проведении эксперимента по установлению специального налогового режима «Налог на профессиональный доход»».
7. Федеральный закон от 10.07.2002 № 86-ФЗ «О Центральном банке Российской Федерации (Банке России)»
8. Федеральный закон от 31.07.2020 № 258-ФЗ «Об экспериментальных правовых режимах в сфере цифровых инноваций в Российской Федерации».