Цифровизация общественных отношений, являясь общемировым трендом, оказывает фундаментальное воздействие на все сферы жизни, включая правовую. Гражданское право, призванное регулировать имущественный оборот, сталкивается с необходимостью адаптации своих классических институтов к новым технологическим реалиям. Одним из наиболее значимых феноменов, бросающих вызов традиционному договорному праву, стал смарт-контракт — самоисполняющийся алгоритм, функционирующий на базе технологии блокчейн. Появление смарт-контрактов ставит перед цивилистикой ряд фундаментальных вопросов об их правовой природе, соответствии принципам свободы договора, автономии воли и возможности государственного регулирования.

Термин «смарт-контракт» был предложен Ником Сабо еще в 1994 году как концепция компьютерного протокола, автоматически исполняющего условия сделки. Однако практическая реализация стала возможной лишь с развитием технологии блокчейн и с появлением крупных платформ, например, платформы Ethereum в 2015 году, Binance Smart Chain в 2020 году [1, с. 112]. Блокчейн представляет собой децентрализованную базу данных (распределенный реестр), где информация хранится в виде цепочки блоков, каждый из которых содержит набор транзакций и уникальный код предыдущего блока, что делает невозможным изменение данных задним числом [1, с. 262]. Технически смарт-контракт — это программный код, размещенный в блокчейне, который автоматически выполняет заранее определенные действия при наступлении указанных в коде событий (условия договора) [2, с. 79].

В российской правовой доктрине сформировалось несколько основных подходов к определению правовой природы смарт-контрактов:

1. «Договорная теория» рассматривает смарт-контракт как особую форму заключения гражданско-правового договора, где программный код выступает способом фиксации воли сторон [3].
2. «Исполнительная теория» акцентирует внимание на том, что смарт-контракт представляет собой прежде всего механизм исполнения уже заключенного договора, а не самостоятельную сделку [4, с. 78]. С этой точки зрения, код не заменяет собой соглашение, а лишь технологически обеспечивает реализацию обязательств, возникших на его основе.
3. «Комплексная теория» предлагает рассматривать смарт-контракты как новый гибридный институт, сочетающий элементы договора и способа исполнения обязательств [5]. Ю. А. Коцарь, развивая эту мысль, приходит к выводу, что смарт-контракт возможно рассматривать как форму внешнего выражения обязательства с обусловленным исполнением (ст. 327.1 ГК РФ) [6, с. 264].

Наиболее взвешенным представляется подход, согласно которому смарт-контракт не является новым договорным типом, а представляет собой технологически обусловленный способ исполнения обязательств. Это согласуется с принципом свободы договора (ст. 421 ГК РФ) и позволяет применять к отношениям сторон общие положения ГК РФ об обязательствах и договорах [7].

Одной из ключевых проблем квалификации смарт-контракта является вопрос о соответствии волеизъявления сторон подлинной воле. Согласно ст. 154 ГК РФ, для заключения договора необходимо выражение согласованной воли сторон. В классическом договоре воля и волеизъявление разделены во времени и могут быть самостоятельным предметом толкования (ст. 431 ГК РФ). В смарт-контракте такое разделение приобретает особую форму.

Как справедливо отмечает Е. Д. Автонова, смарт-контракт «удивительным образом спаивает два элемента... волю и волеизъявление» [8, с. 26]. Направленность волеизъявления, воплощенная в коде, не оставляет свободного трактования намерений сторон. В. Гавриленко подчеркивает, что после идентификации пользователей их поведение подчиняется алгоритму программы, и воля, направленная на заключение договора, включает в себя и волю на его исполнение [9]. Это подтверждается и изменениями, внесенными в ГК РФ в 2019 году, так п. 1 ст. 160 ГК РФ допускает совершение сделки с помощью электронных либо иных технических средств, позволяющих воспроизвести содержание сделки в неизменном виде, при этом требование о наличии подписи считается выполненным, если использован любой способ, позволяющий идентифицировать лицо [10].

Совершение конклюдентных действий (например, нажатие кнопки «ОК» или перевод криптовалюты на адрес-идентификатор смарт-контракта) признается законом достаточным для выражения воли, если это следует из условий оферты или обычая (п. 2 ст. 158, п. 3 ст. 434.1 ГК РФ). Таким образом, законодатель создал основу для признания действий по активации смарт-контракта юридически значимым волеизъявлением, направленным на заключение и исполнение сделки.

Анализ норм действующего законодательства и доктрины позволяет сделать вывод о двойственной природе смарт-контракта: он выступает одновременно как специфическая форма договора и как особый способ обеспечения исполнения обязательств.

Как форма договора, смарт-контракт представляет собой программный код, который часто приравнивается к простой письменной форме (п. 1 ст. 160 ГК РФ). Для соблюдения письменной формы теперь достаточно, чтобы содержание сделки было воспроизведено с помощью технических средств в неизменном виде, и можно было установить заключившее ее лицо [9]. Это сближает смарт-контракт с электронной формой договора, но не тождественно ей, так как условия выражены не в тексте, а в программном коде, отражающим условия исполнения или не исполнения договора. Это порождает проблему толкования условий для сторон, не владеющих языками программирования, а также для суда.

Как способ обеспечения исполнения обязательств, смарт-контракт реализует механизм, закрепленный в ст. 309 ГК РФ. Согласно изменениям, внесенным в 2019 году, при наступлении определенных обстоятельств сделка может быть исполнена без отдельно выраженного дополнительного волеизъявления сторон путем применения информационных технологий, определенных условиями сделки, по сути технологии смарт-контракта. Ключевыми свойствами, обеспечивающими исполнение, являются:

— Самоисполнимость, выражающаяся в автоматическом наступление правовых последствий, то есть исполнения обязательств, при наступлении запрограммированных условий [6, с. 263]. Это свойство, направленное на ускорение гражданского оборота, позволяет говорить об увеличении в будущем применение технологии блокчейна в гражданских правоотношениях.

— Гарантированность: исключается возможность неисполнения или одностороннего отказа от исполнения, если иное не предусмотрено кодом при заключении договора [2, с. 81].

В этом качестве смарт-контракт идеально вписывается в конструкцию обязательства с обусловленным исполнением (ст. 327.1 ГК РФ), ведь осуществление прав и исполнение обязанностей по смарт-контракту поставлено в зависимость от наступления определенных обстоятельств.

В связи с наличием минимальной нормативной базы, применение смарт-контрактов сопряжено с рядом проблем, требующих решения как на национальном, так и на международном уровне, а именно:

— Отсутствие легального определения и четкого места в системе договорного права.

— Отсутствие процедур доказывания, сложности с установлением юридической силы и факта неисполнения, ведь из-за технической ошибки условия могу измениться и договор будет автоматически исполнен на других условиях, противоречащих волеизъявлению сторон. Также суды сталкиваются с трудностями при толковании кода как условий договора.

— Проблема идентификации. Необходимо законодательно привязать уникальный цифровой код к личности, преодолев проблему анонимности для обеспечения гарантий сторон в случае возникновения, например, технической ошибки, повлекшей одностороннее исполнение при неисполнении или ненадлежащем исполнении обязательства с другой стороны.

— Необходимость определения правового статуса блокчейн-оракулов (особые алгоритмы или сторонние сервисы, открывающие доступ к внешним источникам информации, недоступным для блокчейн платформы), стандартизации разработки и верификации кода, а также распределения ответственности за ошибки в коде между сторонами, разработчиками кода и операторами блокчейн платформ). Согласно ст. 401 ГК РФ, отсутствие вины доказывает лицо, нарушившее обязательство, но может ли программа «проявить» ту степень заботливости и осмотрительности, какая требовалась от участника оборота?

В связи с этим, предлагается ряд институциональных преобразований:

— Создание специализированного регуляторного органа (по аналогии со швейцарским FINMA) для надзора за оборотом цифровой валюты и смарт-контрактами.

— Развитие института «цифровых нотариусов» для удостоверения соответствия кода воле сторон.

— Внедрение стандартов KYC/AML (знай своего клиента/противодействие отмыванию денег) в децентрализованные финансовые системы.

— Подготовка судей и создание экспертных центров по анализу программного кода.

На международном уровне необходима гармонизация регулирования, поскольку блокчейн-технологии трансграничны по своей природе. Ключевую роль здесь играет участие в разработке глобальных стандартов через такие организации, как UNCITRAL (Комиссия ООН по праву международной торговли), а также унификация подходов в рамках интеграционных объединений, например, ЕАЭС [1, с. 113].

Смарт-контракты знаменуют собой новый этап эволюции договорного права. Они не отменяют фундаментальные принципы гражданского права, такие как свобода договора, автономия воли и надлежащее исполнение обязательств, а предлагают технологически совершенный механизм их реализации. Правовая природа смарт-контракта является комплексной: он одновременно выступает как особая цифровая форма сделки и как особый способ автоматизированного исполнения обязательств, наиболее полно раскрывающийся в конструкции обязательства с обусловленным исполнением.

Дальнейшее развитие правового регулирования должно быть направлено на устранение существующих пробелов, создание институциональной инфраструктуры и гармонизацию с международными подходами. Реализация этих мер позволит минимизировать правовые риски для сторон, создать условия для широкого внедрения инноваций в гражданский оборот и укрепить позиции российской цифровой экономики среди иных государств

Литература:

1. Дашин А. В., Сальников Г. А. Смарт-контракты как новая форма исполнения обязательств: проблемы правового регулирования / А. В. Дашин, Г. А. Сальников // Право и государство: теория и практика. — 2025. — № 8. — С. 112–113.
2. Гармашев М. А. Смарт-контракт как договор. Виды, способы заключения и совершения, проблемы исполнения / М. А. Гармашев // Legal Bulletin. — 2023. — С. 77–87.
3. Карапетов А. Г. Смарт-контракты как вызов традиционному договорному праву / А. Г. Карапетов // Вестник гражданского права. 2023. № 2. С. 45–67.
4. Гражданское право: в 4 т. Том 3 / отв. ред. д-р юрид. наук., проф. Е. А. Суханов. — 3-е изд., перераб. и доп. —Москва: Статут, 2023. — 523 с.
5. Витрянский В. В. Договорное право. Книга 1: Общие положения / М. И. Брагинский, В. В. Витрянский. — 4-е изд. — Москва: Статут, 2022. — 640 с.
6. Коцарь Ю. А. Смарт-контракт как форма исполнения обязательства с обусловленным исполнением / Ю. А. Коцарь // Право и государство: теория и практика. — 2024. — № 5(233). — С. 262–264.
7. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ / СПС «КонсультантПлюс» // URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699/ (дата обращения: 29.05.2026). — Текст: электронный.
8. Антонова Е. Д. Смарт-контракты в современном российском праве: возможности реализации технологии / Е. Д. Антонова // Плехановский барометр. — 2017. — № 4. — С. 25–28.
9. Гавриленко В. Электронная форма сделок и «смарт-контракты»: что это такое и как может повлиять на привычное правоприменение? / // URL: https://www.garant.ru/ia/opinion/author/gavrilenko/1299018/ Информационно правовой портал «Гарант» // (дата обращения: 29.05.2026). — Текст: электронный.
10. Федеральный закон от 18.03.2019 № 34-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» / СПС «КонсультантПлюс» // URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_71450/ (дата обращения: 29.05.2026). — Текст: электронный.