Реформирование уголовно-исполнительной политики Российской Федерации на протяжении последних полутора десятилетий сопровождается поиском таких мер государственного принуждения, которые способны обеспечить достижение целей наказания без чрезмерного применения лишения свободы. Международные документы, прежде всего Минимальные стандартные правила ООН в отношении мер, не связанных с тюремным заключением (Токийские правила 1990 г.) [1], а также Конвенция МОТ № 29 о принудительном труде [2], задают ориентиры для национальных законодателей, побуждая расширять арсенал альтернативных санкций. На этом фоне введение Федеральным законом от 7 декабря 2011 г. № 420-ФЗ [3] нового наказания — принудительных работ (ст. 53.1 УК РФ [4]) — стало одной из наиболее значимых законодательных новелл, породивших оживлённую доктринальную дискуссию. Реальное применение этого института началось лишь в 2017 г., что актуализирует вопрос о том, насколько созданная Россией модель вписывается в палитру зарубежных подходов и в какой мере она обладает собственной спецификой.

Содержание принудительных работ раскрывается через совокупность четырёх взаимосвязанных элементов, которые в доктрине квалифицируются как конститутивные признаки данного наказания. Порядок исполнения регулируется гл. 8.1 Уголовно-исполнительного кодекса РФ [5]. В. В. Буш, посвятивший им специальное диссертационное исследование, выделяет следующие составляющие: обязанность осуждённого трудиться в местах, определяемых администрацией учреждения, исполняющего наказание; частичное ограничение личной свободы путём содержания в исправительном центре без полной изоляции от общества; осуществление постоянного надзора за поведением лица; удержание от пяти до двадцати процентов заработной платы в доход государства [6, с. 15]. Именно соединение всех четырёх элементов в рамках одной санкции формирует юридическую конструкцию, которую трудно обнаружить в зарубежном праве в «чистом» виде. В этом смысле принудительные работы занимают промежуточное положение между классическим лишением свободы и мерами, не связанными с изоляцией, что придаёт им, по выражению того же автора, «гибридный» характер [6, с. 4].

Сравнительный анализ законодательства стран Содружества Независимых Государств показывает, что наиболее близким по карательному потенциалу наказанием является ограничение свободы, однако оно лишь фрагментарно воспроизводит конститутивные признаки российского института. Характерен опыт Республики Беларусь, где ограничение свободы закреплено в двух формах: с направлением в исправительное учреждение открытого типа и без такового — по месту жительства осуждённого [7]. Белорусская модель предусматривает обязательное привлечение к труду и надзор, однако отличается тем, что в ней отсутствует механизм процентных удержаний из заработка, аналогичный российскому. Кроме того, за злостное неподчинение администрации учреждения белорусский законодатель устанавливает более строгие последствия — вплоть до самостоятельного состава преступления, тогда как российское право ограничивается заменой неотбытого срока лишением свободы (ч. 6 ст. 53.1 УК РФ). Д. Н. Садчикова, исследовавшая зарубежные аналоги принудительных работ, справедливо указывает: «нельзя говорить о полном отождествлении ограничения свободы с принудительными работами, ведь страны СНГ только частично, фрагментарно воспроизводят признаки изучаемого вида уголовного наказания» [8, с. 194].

В Казахстане ограничение свободы (ст. 44 УК РК [9]) претерпело существенную трансформацию: оно включает пробационный контроль и обязанность привлечения к принудительному труду, однако осуществляется без помещения лица в специализированное учреждение, что кардинально отличает казахстанский подход от российского. Уголовный кодекс Республики Таджикистан предусматривает содержание осуждённого в учреждении, исключающем социальную изоляцию, с осуществлением за ним надзора (ст. 54 УК РТ [10]), но не содержит нормы об обязательном привлечении к труду, лишая наказание ключевого элемента, свойственного российской конструкции. Узбекский законодатель также закрепляет ограничение свободы (ст. 48–1 УК РУз [11]), однако принудительные работы как самостоятельный вид наказания ему неизвестны; исправительные работы предусматривают удержания от десяти до тридцати процентов заработка, но отбываются по месту работы осуждённого, а не в исправительном центре. Таким образом, ни одна из рассмотренных правовых систем стран СНГ не содержит санкции, в которой одновременно присутствовали бы все четыре выделенных признака.

Обращение к европейскому опыту подтверждает этот вывод, хотя и обнаруживает любопытные параллели. В Латвии наказание, именуемое «принудительные работы» (ст. 40 УК Латвии), по существу представляет собой неоплачиваемый труд продолжительностью от сорока до двухсот восьмидесяти часов, выполняемый в свободное от основной деятельности время в окрестностях места жительства, — конструкция, идентичная скорее российским обязательным работам, нежели принудительным [12]. Литовская модель ограничения свободы (ст. 48 УК Литвы) ближе к российскому институту: она соединяет ограничение личной свободы с обязанностью трудиться и отчитываться перед органами пенитенциарной системы. Примечательно, что литовский законодатель наделяет суд правом устанавливать дополнительные запреты — на посещение определённых мест, общение с определёнными лицами, — чем достигается более высокая степень индивидуализации наказания [13]. При этом важнейшее отличие состоит в том, что литовское ограничение свободы отбывается строго по месту жительства, а не в специализированном учреждении.

Польский уголовный закон (ст. 34–35 УК Польши) предусматривает ограничение свободы, включающее бесплатный труд от двадцати до сорока часов в месяц на предприятиях и в учреждениях, избираемых судом. Своеобразие польской модели проявляется в праве суда обязать осуждённого отчислять от десяти до двадцати пяти процентов заработка в государственную казну либо на социально полезные цели, а также в институте куратора — контролирующего субъекта, назначаемого из числа доверенных лиц или общественных организаций [14]. Английская система акцентирует внимание на общественных работах (community service order): осуждённый безвозмездно отрабатывает от сорока до двухсот сорока часов в парках, больницах и иных учреждениях, а функцию надзора выполняют службы пробации [15]. Ни польская, ни английская модели не предполагают содержания осуждённого в каком-либо учреждении. А. Коряк, резюмируя сравнительный обзор, подчёркивает, что «принудительные работы в понимании российского уголовного кодекса зарубежным уголовным законодательством не предусмотрены» [16, с. 122].

Опыт государств, принадлежащих к семье общего права, также не даёт прямых аналогий. В Соединённых Штатах с 1982 г. применяется пробация с интенсивным надзором — институт, при котором суд возлагает на осуждённого широкий круг обязанностей, включая выполнение неоплачиваемой работы в пользу бесприбыльных организаций, реституцию потерпевшему и возмещение расходов на осуществление контроля [8, с. 197]. Эта мера, выполняя функции, близкие к принудительным работам, принципиально отличается по механизму реализации: осуждённый не помещается в специальное учреждение, а его обязанности носят предельно гибкий характер, варьируясь от запрета управления автомобилем до обязательного лечения. Важные изменения произошли и в Японии, где пересмотренный в 2022 г. Уголовный кодекс, вступивший в силу 1 июня 2025 г., объединил наказания в виде лишения свободы с принудительным трудом и лишения свободы без принудительного труда в единый вид, сделав акцент на реабилитации и образовании: труд более не является безусловной обязанностью каждого заключённого [17]. Японская реформа наглядно демонстрирует глобальный тренд — переход от принуждения к труду как самоцели к его использованию в качестве одного из средств ресоциализации.

Практическое измерение проблемы связано с организацией труда осуждённых к принудительным работам. Принятие Федерального закона от 3 апреля 2023 г. № 102-ФЗ [18] открыло возможность привлечения осуждённых к труду в коммерческих организациях и у индивидуальных предпринимателей, что вызвало интерес крупного бизнеса. С. Н. Минсафина и А. В. Божков отмечают, что компания Ozon реализует социальный проект, предоставляя рабочие места более чем пятистам осуждённым, проходящим личные собеседования и получающим профессиональное обучение. Зарубежный опыт привлечения труда осуждённых к лишению свободы также заслуживает внимания: в Германии свыше восьмидесяти компаний, включая BMW, Volkswagen и Siemens, используют труд заключённых; в США государственная корпорация UNICOR производит десятки видов товаров силами осуждённых [19, с. 550]. Вместе с тем между трудом осуждённых в местах лишения свободы и трудом в рамках принудительных работ существует качественное различие: в российской модели труд является не режимной составляющей заключения, а самостоятельным карательным элементом, сопряжённым с удержанием части заработка и содержанием в открытом учреждении.

Д. А. Захаренко, обобщая зарубежную пенитенциарную практику, фиксирует, что теория уголовно-исполнительного права большинства государств рассматривает труд осуждённых как средство поддержания дисциплины, исправления и профилактики рецидивов, однако материальная выгода от такого труда не считается приоритетной целью [20, с. 77]. Российская модель, вводя удержания из заработка в качестве обязательного элемента, придаёт наказанию выраженную фискальную составляющую — функцию, которую В. В. Буш относит к специальным функциям принудительных работ наряду с частичным ограничением личной свободы, исправительно-трудовым воздействием и лишением права самостоятельного выбора профессиональной деятельности [6, с. 9–10]. Ни одна из рассмотренных зарубежных моделей не аккумулирует все четыре функции одновременно, что подкрепляет тезис об уникальности отечественной конструкции.

Признание уникальности российских принудительных работ не означает, что данный институт лишён оснований для совершенствования. Сравнительный анализ выявляет несколько перспективных направлений. Во-первых, опыт Литвы свидетельствует о целесообразности расширения дискреционных полномочий суда при определении конкретного набора правоограничений, что позволило бы глубже индивидуализировать наказание. Во-вторых, законодательство ряда государств (Белоруссия, Литва, Латвия) допускает отбывание аналогичных наказаний по месту жительства, что, как отмечает Д. Н. Садчикова, «видится наиболее гуманной и приемлемой мерой в условиях необходимости сохранения социальных связей осужденного» [8, с. 198]. В России же дефицит исправительных центров — по данным ФСИН, они функционируют лишь в 61 субъекте — вынуждает направлять осуждённых в иные регионы, что негативно сказывается на их правосознании и противоречит альтернативному характеру наказания. В-третьих, широкое распространение электронного мониторинга в рамках пробации с интенсивным надзором в США и ряде европейских стран указывает на потенциал внедрения технических средств контроля, способных снизить нагрузку на персонал исправительных центров.

Проведённый сравнительно-правовой анализ позволяет утверждать, что российская модель принудительных работ является уникальным явлением в мировой пенитенциарной практике. Ни в государствах СНГ, где ограничение свободы лишь фрагментарно воспроизводит отдельные признаки данного института, ни в европейских правопорядках, тяготеющих к общественным работам без содержания в учреждении, ни в странах общего права, где доминирует пробационная модель, — нигде не обнаруживается санкция, одновременно сочетающая обязательный труд, содержание в открытом учреждении, постоянный надзор и материальное обременение в виде удержаний из заработка. Этот вывод, впервые обоснованный в диссертационном исследовании В. В. Буша и подтверждённый последующими работами Д. Н. Садчиковой и А. Коряка, остаётся актуальным и после вступления в силу японской реформы 2025 г., продемонстрировавшей противоположный вектор — отказ от обязательности труда в пенитенциарных учреждениях. Дальнейшее научное осмысление российской модели, её достоинств и уязвимых мест представляется необходимым условием повышения эффективности принудительных работ как промежуточного наказания, призванного сократить масштабы применения лишения свободы при сохранении надлежащего уровня карательного воздействия.

Литература:

1. Минимальные стандартные правила Организации Объединенных Наций в отношении мер, не связанных с тюремным заключением (Токийские правила) (Приняты 14 декабря 1990 г. Резолюцией 45/110 Генеральной Ассамблеи ООН) // Справочно-правовая система КонсультантПлюс. URL: https://clck.ru/3Te9Px (дата обращения: 01.05.2026).
2. Конвенция № 29 Международной организации труда «Относительно принудительного или обязательного труда» (принята в г. Женеве 28 июня 1930 г. на 14-ой сессии Генеральной конференции МОТ) // Ведомости Верховного Совета СССР. — 1956. — № 13. — Ст. 279.
3. Федеральный закон от 07 декабря 2011 г. № 420-ФЗ (ред. от 03.07.2016) «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 2011. — № 50. — Ст. 7362; 2016. — № 27 (ч. II). — Ст. 4262.
4. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ (ред. от 09.04.2026) // Собрание законодательства РФ. — 1996. — № 25. — Ст. 2954; 2026. — № 15. — Ст. 1867.
5. Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации от 08 января 1997 г. № 1-ФЗ (ред. от 31.07.2025) // Собрание законодательства РФ. — 1997. — № 2. — Ст. 198; 2025. — № 31. — Ст. 4677.
6. Буш В. В. Принудительные работы как вид наказания в уголовном праве России: автореф. дис.... канд. юрид. наук. Краснодар, 2015. 22 с.
7. Уголовный кодекс Республики Беларусь от 9 июля 1999 г. № 275-З // Национальный реестр правовых актов Республики Беларусь. — 1999. — № 76, 2/50.
8. Садчикова Д. Н. Принудительные работы как вид уголовного наказания в уголовно-правовых предписаниях зарубежных государств // Человек: преступление и наказание. 2021. Т. 29, № 2. С. 192–199.
9. Уголовный кодекс Республики Казахстан от 3 июля 2014 г. № 226-V // Ведомости Парламента Республики Казахстан. — 2014. — № 13 (2662). — Ст. 83.
10. Уголовный кодекс Республики Таджикистан от 21 мая 1998 г. № 574 // Ахбори Маджлиси оли Республики Таджикистан. — 1998. — № 9. — Ст. 68–70.
11. Уголовный кодекс Республики Узбекистан (утвержден Законом Республики Узбекистан от 22 сентября 1994 г. № 2012-XII) // Ведомости Верховного Совета Республики Узбекистан. — 1995. — № 1.
12. Уголовный кодекс Латвийской Республики от 1 апреля 1999 г. // World Intellectual Property Organization (WIPO). URL: https://clck.ru/3Te9bA (дата обращения: 01.05.2026).
13. Уголовный кодекс Литовской Республики от 26 сентября 2000 г. № VIII-1968 // World Intellectual Property Organization (WIPO). URL: https://clck.ru/3Tp4Zv (дата обращения: 01.05.2026).
14. Уголовный кодекс Республики Польша от 6 июня 1997 г. // World Intellectual Property Organization (WIPO). URL: https://clck.ru/3Te9eh (дата обращения: 01.05.2026).
15. The Criminal Justice Act 2003 (Chapter 44, updated up to March 17, 2021) // World Intellectual Property Organization (WIPO). URL: https://clck.ru/3Te9jQ (дата обращения: 01.05.2026).
16. Коряк А. Зарубежный опыт правового регулирования наказаний в виде обязательных, исправительных и принудительных работ // Международный журнал гуманитарных и естественных наук. 2020. № 2–2(41). С. 120–124.
17. В Японии реформа тюремной системы сосредоточена на реабилитации заключенных // Издательство The Japan Times. URL: а (дата обращения: 01.05.2026).
18. Федеральный закон от 03 апреля 2023 г. № 102-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 2023. — № 14. — Ст. 2379.
19. Минсафина С. Н., Божков А. В. Привлечение осуждённых к общественно-полезному труду: зарубежный опыт // Право и государство: теория и практика. 2024. № 9(237). С. 549–550.
20. Захаренко Д. А. Основные взгляды на привлечение к труду осуждённых в зарубежных странах // Вузовская наука как составной элемент подготовки специалистов. Псков, 2023. С. 76–77.