Интерес к феномену жизнестойкости возник как ответ на вопрос, почему люди в схожих, объективно тяжёлых условиях демонстрируют принципиально разные состояния — одни разрушаются, другие не только сохраняют себя, но и вырастают. Сам термин «hardiness» появился в начале 1980-х годов в работах американских психологов Сьюзен Кобасы и Сальватора Мадди и находится на стыке экзистенциальной психологии и прикладной области психологии стресса. В отечественной психологии термин был переведён на русский язык как жизнестойкость Д. А. Леонтьевым в 2000 году.

Теоретическим основанием концепции послужила философская идея П. Тиллиха о «мужестве быть» — способности утверждать собственное существование вопреки тревоге небытия [14]. Жизнестойкость у С. Мадди — это система убеждений, которая позволяет человеку воспринимать даже негативные события как опыт и эффективно с ними справляться [13].

Согласно С. Мадди, феномен «жизнестойкость» включает три взаимосвязанных компонента. Вовлечённость (commitment) — убеждённость в том, что активное участие в происходящем даёт максимальный шанс найти нечто значимое; её отсутствие порождает чувство отвергнутости и ощущение себя «вне» жизни. Контроль (control) — убеждённость в том, что борьба позволяет влиять на результат, пусть и не абсолютно; противоположность — ощущение беспомощности. Принятие риска (challenge) — готовность воспринимать любой опыт, позитивный или негативный, как источник развития; стремление же к комфорту и предсказуемости С. Мадди расценивает как обеднение жизни [9].

Принципиально важно, что жизнестойкость в этой модели не отрицает стресс. Напротив, она мотивирует к тому, что С. Мадди называет «трансформационным совладанием»: человек расширяет перспективу понимания ситуации и предпринимает решительные действия, превращая разрушительное изменение в задачу. «Если изменить саму ситуацию нельзя..., жизнестойкое совладание принимает форму компенсаторного саморазвития, по сути гиперкомпенсации» [9, с. 23]. В системную модель жизнестойкости С. Мадди включил восемь компонентов: наследственную уязвимость, напряжение, стрессогенные обстоятельства, нарушение благополучия, сами жизнестойкие убеждения, жизнестойкое совладание, социальную поддержку и жизнестойкий образ жизни — физическую активность, здоровое питание, релаксацию [10]. Жизнестойкость находится в центре этой системы и смягчает эффекты стрессоров, снижая риск нарушений здоровья.

Параллельно с разработкой концепции hardiness в социологии здоровья формировалась иная традиция. Израильский социолог Аарон Антоновский, изучая женщин, выживших в концентрационных лагерях Второй мировой войны, обнаружил, что среди них, вопреки ожиданиям, значительное число хорошо адаптированных людей. Это заставило поставить вопрос не о патологии, а о факторах здоровья — так возникла салютогенетическая парадигма как альтернатива господствовавшему патогенетическому подходу [12].

Центральным конструктом этой парадигмы стало чувство связности (sense of coherence) — «общая ориентация личности, связанная с тем, в какой степени человек испытывает проникающее во все сферы жизни, устойчивое, но динамическое чувство» того, что стимулы поддаются осмыслению, что ресурсы для совладания имеются и что требования жизни стоят вложенных усилий [16, с. 19]. Чувство связности включает три компонента: постижимость (когнитивное убеждение в том, что мир в принципе упорядочен и предсказуем), управляемость (убеждённость в достаточности ресурсов — как собственных, так и внешних — для совладания) и осмысленность (эмоциональное переживание того, что жизнь имеет смысл и её требования стоят вложения себя) [12].

Чувство связности и hardiness концептуально близки, однако не тождественны. Осмысленность по А. Антоновскому выполняет ту же функцию, что вовлечённость и принятие риска у С. Мадди, но подчёркивает роль эмоций, тогда как С. Мадди говорит прежде всего о когнитивных процессах. Управляемость сходна с контролем, однако различается вектором: у А. Антоновского — «что бы ни случилось, я справлюсь», у С. Мадди — «всегда лучше бороться, чем опускать руки». Принципиальное отличие вносит компонент постижимости: он предполагает, что новый опыт встраивается в уже имеющуюся когнитивную схему, тогда как С. Мадди, напротив, акцентирует открытость именно непредсказуемому новому [12].

В организационной психологии жизнестойкость получила иное концептуальное место. Ф. Лютанс, развивая идеи позитивной психологии М. Селигмана и М. Чиксентмихайи, объединил четыре конструкта — надежду, оптимизм, самоэффективность и жизнестойкость — в единый позитивный психологический капитал (PsyCap). Жизнестойкость в этой системе заимствуется из клинической психологии (А. Мастен) и определяется как способность восстанавливаться после невзгод, неудач и позитивных, но кажущихся подавляющими изменений [5].

Важно, что в модели PsyCap жизнестойкость — в отличие от трёх остальных компонентов — проявляется значительно позже: не до, а после того как произошло позитивное или негативное событие. Это принципиально отличает её от надежды и самоэффективности, имеющих внутренний, проспективный фокус, тогда как жизнестойкость и оптимизм характеризуются внешним фокусом и социальными истоками. Исследования показали, что четыре компонента PsyCap, объединяясь в конструкт второго порядка, демонстрируют более сильную связь с удовлетворённостью и производительностью труда, чем каждый из них по отдельности [17].

Прежде чем жизнестойкость оформилась как самостоятельный конструкт в российской психологии, Б. Г. Ананьев ввёл в советскую психологию схожую по смыслу категорию — жизнеспособность. Б. Г. Ананьев указывал, что «всё большее внимание наряду с познанием природы болезней уделяется здоровью и комплексу факторов, повышающих жизнеспособность и жизнестойкость человека» [3, с. 10]. Главным фактором жизнеспособности Ананьев считал индивидуальность как «синтез свойств замкнутой саморегулирующейся системы» [3, с. 77], объединяющей индивидный, личностный и субъектный уровни человека. Также он ставит жизнеспособность в ряд «потенциальных свойств личности» вместе с работоспособностью и одарённостью [2]. Это принципиально: у Б. Г. Ананьева жизнеспособность — не реакция на стресс, а фундаментальный потенциал, обусловленный целостной структурой личности.

Наиболее разработанной отечественной концепцией жизнестойкости является теория Д. А. Леонтьева. Опираясь на адаптацию теста С. Мадди для русскоязычной выборки, он вписал жизнестойкость в более широкий контекст личностного потенциала — «интегральной системной характеристики индивидуально-психологических черт личности, которая определяет способность личности исходить из устойчивых внутренних критериев и ориентиров в своей жизнедеятельности, сохранять стабильность смысловых ориентаций» [8, с. 92].

Эмпирически Д. А. Леонтьев и Е. И. Рассказова показали, что жизнестойкость положительно связана с копинг-стратегиями планирования и позитивной переоценки и отрицательно — с избеганием и пассивным поиском социальной поддержки. Ключевой вывод: «жизнестойкость в целом способствует позитивной переоценке значения всего случившегося для личности, для её дальнейшего роста. По всей видимости, этот вид копинг-стратегий — наиболее тесно связанный с поиском смысла — является результатом взаимодействия всех трёх компонентов» [9, с. 46]. В ситуации личностного выбора жизнестойкость выступает фактором готовности выбрать неопределённую, непривычную ситуацию, а не знакомую и безопасную, что подводит к переосмыслению роли данного феномена: жизнестойкость — не просто буфер в стрессе, а «один из ключевых параметров индивидуальной способности к зрелым и сложным формам саморегуляции» [9, с. 53].

Понятием, родственным личностному потенциалу, Д. А. Леонтьев называет жизнетворчество — «расширение мира», в результате которого человек воспринимает происходящее под углом зрения нравственных ценностей, трансцендирует собственное сознание и направляет его в мир [7]. Жизнетворчество предполагает не адаптацию к требованиям ситуации, а использование её возможностей для самореализации [11].

Развивая идеи С. Мадди и Д. А. Леонтьева, Л. А. Александрова предложила трактовать жизнестойкость как «способность личности к трансформации неблагоприятных обстоятельств своего развития» [1, с. 162]. Трёхкомпонентная структура сохраняется, однако наполняется иначе: личностные ресурсы (стратегии совладания как инструмент), смысл (задающий вектор жизнестойкости и жизни в целом) и гуманистическая этика (определяющая критерий выбора смысла и путей его достижения). Добавление этического компонента принципиально: оно вводит ценностное измерение, отсутствующее в исходной модели С. Мадди. Там же, где у С. Мадди жизнестойкие установки порождают поиск смысла, у Л. А. Александровой смысл сам по себе конституирует жизнестойкость.

М. А. Одинцова изучает жизнестойкость через контрастное сопоставление с виктимным стилем поведения. Она описывает два принципиально различных стиля преодоления трудных жизненных ситуаций. Личность с жизнестойким стилем «характеризуется высоким уровнем активности, направленностью на поиск ресурсов в себе для совладания с трудной жизненной ситуацией… отличается реальным взглядом на ту или иную трудную жизненную ситуацию… позитивным восприятием мира, адекватным мировоззрением» [11, с. 188]. Такой человек ориентирован на получение опыта и проявляет изобретательность в совладании с трудностями. Личность с виктимным стилем, напротив, отличается низкой активностью, направленной на преодоление, и высокой — на удержание защит и поиск ресурсов вовне; она склонна к искажению смысла ситуации, манипуляциям и уходу от ответственности. Жизнестойкость в этой концепции — не просто копинг-ресурс, а личностный потенциал, противостоящий стагнации и регрессу. Опираясь на идеи С. Л. Рубинштейна, М. А. Одинцова подчёркивает, что жизнестойкость предполагает трансценденцию — выход человека за пределы себя и своей ситуации, в позицию «над» происходящим. Три уровня психической реальности — индивидный (нервная система, темперамент), личностный (мотивы, ценности, смыслы) и экзистенциальный (трансценденция, выход за пределы ситуации) — образуют иерархическую основу жизнестойкого преодоления [11].

С. А. Богомаз делает акцент на деятельностном измерении жизнестойкости. Опираясь на теорию психологических систем В. Е. Клочко, он рассматривает жизнестойкость как проявление способности выходить за пределы сложившихся установок и поведенческих стереотипов. Жизнестойкий человек «научается видеть в постоянных изменениях всё новые и новые возможности и пути решения жизненных задач, что одновременно способствует раскрытию его творческого потенциала» [4, с. 24]. По мнению С. А. Богомаза, именно жизнестойкость позволяет человеку чувствовать себя успешным и способным к генерированию инноваций, что делает её ключевым параметром инновационного потенциала — в этом состоит оригинальность его позиции по сравнению с другими авторами.

С. В. Книжникова определяет жизнестойкость как интегральную личностную характеристику, основанную на оптимальной смысловой регуляции, адекватной самооценке, развитых волевых качествах и высоком уровне социальной компетентности, и утверждает, что «развитие компонентов жизнестойкости может успешно осуществляться в системе образования через широко известные методы обучения и воспитания» [6, с. 70]. Д. А. Циринг показала, что личностная беспомощность и самостоятельность как полярные образования тесно связаны с уровнем жизнестойкости: личностная беспомощность характеризуется достоверно более низким уровнем жизнестойкости [15].

Проведённый теоретический анализ зарубежных и отечественных подходов к феномену жизнестойкости позволяет заключить, что данный конструкт занимает межпарадигмальное положение, интегрируя категории экзистенциальной психологии, психологии стресса, салютогенеза и позитивной психологии. Жизнестойкость не сводится ни к отдельной черте личности, ни к ситуативным копинг-стратегиям; она представляет собой системную характеристику, включающую убеждения (вовлечённость, контроль, принятие риска), смысловую регуляцию, ценностно-этические основания и способность к трансформации неблагоприятных обстоятельств в ресурс развития. Что касается причинного вектора «смысл-жизнестойкость», есть некоторые расхождения в концепциях. У С. Мадди жизнестойкие установки (прежде всего вовлечённость) ведут к поиску смысла: человек, убеждённый в том, что участие в жизни значимо, обретает осмысленность как следствие. У Д. А. Леонтьева и Л. А. Александровой — обратная логика: осмысленность жизни и устойчивые ценности конституируют жизнестойкость как систему. Это не взаимоисключающие, а взаимодополняющие позиции, описывающие разные уровни одного процесса.

Потенциальной точкой напряжения между подходами можно выделить место этики. С. Мадди и Ф. Лютанс описывают жизнестойкость преимущественно через функциональную эффективность (здоровье, производительность, инновационность). Л. А. Александрова и М. А. Одинцова вводят гуманистическую этику как компонент жизнестойкости или её ценностную рамку

Также установлено, что при всем многообразии операционализаций ключевым интегративным признаком жизнестойкости выступает активная, преобразующая позиция субъекта по отношению к стрессовым событиям, противостоящая беспомощности, виктимному поведению и регрессу. Однако С. Мадди акцентирует её когнитивно-поведенческое измерение, Д. А. Леонтьев и М. А. Одинцова — смысловое и экзистенциальное, С. А. Богомаз — деятельностно-инновационное. А. Антоновский, в свою очередь, подчёркивает роль социального контекста и внешних ресурсов совладания — аспект, который в концепции С. Мадди присутствует, но менее разработан.

Принципиальное значение имеет вывод о формируемости жизнестойкости: она не является жёстко детерминированной наследственностью или ранним опытом, а развивается в процессах саморегуляции, личностного выбора, осмысления трудных ситуаций и целенаправленных психологических интервенций.

Таким образом, жизнестойкость можно рассматривать как метаресурс личности, обеспечивающий не только снижение негативных последствий стресса, но и личностный рост, инновационную активность и устойчивость к экзистенциальной тревоге.Это делает её объектом не только теоретического анализа, но и практического вмешательства — от тренингов (hardiAttitudes С. Мадди) до программ развития жизнестойкости в системе образования (С. В. Книжниковой и Д. А. Циринг) . Дальнейшие исследования требуют уточнения культурно-специфичных аспектов жизнестойкости, её динамики в разных возрастных и социальных группах, а также разработки валидных методов диагностики, которые будут включать исследование экзистенциальных компонентов феномена, и психологического сопровождения её формирования в образовательной, организационной и клинической практике.

Литература:

1. Александрова Л. А. К концепции жизнестойкости в психологии / Л. А. Александрова // Сибирская психология сегодня: сб. науч. тр. Вып. 2 / под ред. М. М. Горбатовой, А. В. Серого, М. С. Ясницкого. — Кемерово: Кузбассвузиздат, 2004. — С. 82–90.
2. Ананьев Б. Г. О проблемах современного человекознания / Б. Г. Ананьев. — Санкт-Петербург: Питер, 2001. — 272 с.
3. Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания / Б. Г. Ананьев. — Санкт-Петербург: Питер, 2016. — 288 с.
4. Богомаз С. А. Жизнестойкость как компонент инновационного потенциала человека / С. А. Богомаз, Д. Ю. Баланев // Сибирский психологический журнал. — 2009. — № 32. — С. 23–26.
5. Дайнеко В. В. Позитивный психологический капитал: теоретические концепции и методы измерения / В. В. Дайнеко, В. А. Штроо // Мир психологии. — 2022. — № 1 (108). — С. 4–18.
6. Книжникова С. В. Структурно-функциональное описание жизнестойкости в аспекте суицидальной превенции / С. В. Книжникова // Феноменология и профилактика девиантного поведения: материалы IV Всерос. науч.-практ. конф. — Краснодар, 2010. — С. 67–70.
7. Леонтьев Д. А. Жизнетворчество как практика расширения жизненного мира / Д. А. Леонтьев // 1-я Всероссийская научно-практическая конференция по экзистенциальной психологии: материалы сообщений. — Москва: Смысл, 2001. — С. 100–109.
8. Леонтьев Д. А. Становление саморегуляции как основа психологического развития / Д. А. Леонтьев // Субъект и личность в психологии саморегуляции / под ред. В. И. Моросановой. — Москва; Ставрополь, 2007. — С. 68–85.
9. Леонтьев Д. А. Тест жизнестойкости / Д. А. Леонтьев, Е. И. Рассказова. — Москва: Смысл, 2006. — 63 с.
10. Мадди С. Р. Смыслообразование в процессе принятия решений / С. Р. Мадди // Психол. журн. — 2005. — № 6. — С. 87–101.
11. Одинцова М. А. Психология жизнестойкости / М. А. Одинцова. — Москва: ФЛИНТА: Наука, 2015. — 296 с.
12. Осин Е. Н. Чувство связности как показатель психологического здоровья и его диагностика / Е. Н. Осин // Психологическая диагностика. — 2007. — № 3. — С. 22–40.
13. Рассказова Е. И. Жизнестойкость и выбор будущего в процессе реабилитации / Е. И. Рассказова // Известия Таганрогского государственного радиотехнического университета. — 2005. — № 7. — С. 124–126.
14. Тиллих П. Избранное: теология культуры / П. Тиллих. — Москва: Юристъ, 1995. — 479 с.
15. Циринг Д. А. Исследование жизнестойкости у беспомощных и самостоятельных подростков / Д. А. Циринг // Вестн. Том. гос. ун-та. — 2009. — № 323. — С. 336–342.
16. Antonovsky A. Health, stress and coping / A. Antonovsky. — San Francisco: Jossey-Bass, 1979.
17. Luthans F. Psychological capital development: toward a micro-intervention / F. Luthans, B. J. Avolio, J. B. Avey, S. M. Norman // Journal of Organizational Behavior. — 2006. — Vol. 27, № 3. — P. 387–393.