Цифровизация общественных отношений обусловила трансформацию традиционных форм преступности, в том числе мошенничества. Особую опасность приобретают деяния, совершаемые с использованием информационно-телекоммуникационных технологий (ИКТ), среди которых значительное распространение получил «фишинг» — способ завладения конфиденциальной информацией путем введения потерпевшего в заблуждение.

Актуальность темы обусловлена не только ростом числа таких преступлений, но и существенными трудностями их уголовно-правовой квалификации. Отсутствие специальной нормы, регулирующей фишинг как самостоятельную форму мошенничества, приводит к неоднородности судебной практики и ошибкам правоприменения.

Как отмечает Ушаков С. И., развитие информационных технологий обусловило появление новых способов совершения мошенничества, основанных на использовании цифровой среды, где обман реализуется посредством технических средств [4, 395–396]. При этом традиционная конструкция мошенничества сохраняется, но трансформируется форма реализации обмана. Царегородцева Р. Е. и Смирнов М. А. подчеркивают, что мошенничество с использованием ИКТ представляет собой разновидность хищения, при котором ключевым элементом выступает воздействие на волю потерпевшего через информационные каналы [5, 277]. Таким образом, информационная среда становится не просто средством, а полноценным инструментом преступного воздействия.

В доктрине отмечают, что все способы совершения мошенничества с использованием информационных технологий можно объединить в следующие группы:

1. Способы, при которых используются электронная почта (преимущественно на иностранных доменных именах), мессенджеры (Telegram, WhatsApp и т. д.) и другие способы непосредственного общения в сети Интернет.
2. Способы, когда мошенник создает, а также полностью или частично копирует WEB-сайты [3, 77].

Раджабов Ш. Р. в своем исследовании расширяет формы экономических преступлений в современной цифровой среде выделяя такие способы и модели экономических преступлений как: алгоритмическое мошенничество и манипуляции на рынке; преступления в сфере децентрализованных финансов; криптовалютное отмывание денег; целевой фишинг (таргетированный фишинг) и компрометация данных в корпоративном сегменте [2, 619–620].

Кафарова Р. Д. среди актуальных схем мошенничества, реализуемых посредством ИКТ относит: звонки и сообщения с угрозой кражи средств; взлом личного кабинета на Едином портале государственных и муниципальных услуг (Госуслуги); фишинговые атаки [1, 108–109].

В выделяемой системе способов мошенничества фишинг занимает центральное место, поскольку сочетает в себе: массовость распространения; относительную простоту реализации; высокую эффективность. Фишинг представляет собой создание условий, при которых потерпевший самостоятельно передает злоумышленнику конфиденциальные данные, полагая, что взаимодействует с легитимным субъектом (банком, государственным органом, сервисом).

Одной из ключевых проблем является разграничение:

– мошенничества (ст. 159 УК РФ);

– мошенничества с использованием электронных средств платежа (ст. 159.3 УК РФ);

– мошенничества в сфере компьютерной информации (ст. 159.6 УК РФ);

– неправомерного доступа к компьютерной информации (ст. 272 УК РФ).

Цифровая среда стирает границы между традиционными имущественными преступлениями и преступлениями против информационной безопасности. В результате одно и то же деяние может формально подпадать под несколько составов. Практика выработала подход, согласно которому при наличии цели хищения применяется ст. 159 УК РФ и ее специальные составы, при отсутствии факта хищения — ст. 272 УК РФ. Однако данный критерий не всегда применим, поскольку получение доступа к информации часто является лишь промежуточным этапом хищения.

Классическая конструкция мошенничества предполагает добровольную передачу имущества потерпевшим под воздействием обмана или злоупотребления доверием. Однако в условиях использования фишинговых технологий происходит искажение данного механизма: потерпевший фактически передает не имущество, а конфиденциальные данные (реквизиты банковской карты, логины и пароли), в то время как непосредственное изъятие денежных средств осуществляется преступником самостоятельно. В этой связи возникает вопрос о том, может ли передача информации рассматриваться как эквивалент передачи имущества. Отсутствие единообразного подхода к решению данного вопроса предопределяет вариативность квалификации аналогичных деяний и, как следствие, снижает устойчивость правоприменительной практики.

Не менее сложной является проблема определения момента окончания преступления при совершении мошенничества с использованием фишинга. В традиционной доктрине мошенничество признается оконченным с момента причинения имущественного ущерба, то есть фактического изъятия имущества у потерпевшего. Данный подход в целом сохраняется и в судебной практике применительно к фишинговым схемам, где момент окончания преступления связывается со списанием денежных средств со счета потерпевшего.

Вместе с тем специфика рассматриваемого способа совершения преступления порождает дополнительные вопросы, связанные с оценкой действий, предшествующих причинению ущерба. В частности, получение конфиденциальных данных само по себе не влечет имущественных последствий, однако создает реальную угрозу их наступления, что ставит проблему разграничения оконченного преступления, покушения и приготовления. Особую сложность представляют ситуации массового фишинга, при которых преступные действия направлены на неопределенный круг лиц, а причинение ущерба носит вероятностный характер. В этих условиях отсутствие четких критериев определения момента окончания преступления затрудняет единообразную квалификацию и требует дополнительной теоретической проработки.

Существенные трудности возникают и при установлении субъективной стороны преступления, а также при квалификации действий соучастников. Фишинговые схемы, как правило, реализуются в рамках организованных форм преступной деятельности, характеризующихся распределением ролей между участниками. В структуре таких групп можно выделить лиц, осуществляющих разработку и техническое сопровождение вредоносных ресурсов, операторов, взаимодействующих с потерпевшими, а также субъектов, обеспечивающих вывод и обналичивание похищенных денежных средств. Подобная дифференциация функций усложняет установление прямого умысла на хищение у каждого участника, а также требует точного определения формы и степени их участия в совершении преступления. В ряде случаев отдельные участники могут не обладать полной осведомленностью о конечной цели преступной деятельности, что ставит под сомнение возможность их привлечения к ответственности за мошенничество в полном объеме.

Анализ судебной практики по делам о мошенничестве, совершенном с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, свидетельствует об отсутствии единообразного подхода к квалификации фишинга как способа совершения преступления. Несмотря на схожесть фактических обстоятельств дел, правовая оценка деяний существенно варьируется в зависимости от интерпретации судами механизма хищения, роли потерпевшего и характера действий виновного лица.

Так, в решении Ленинского районного суда г. Астрахани судом была рассмотрена типичная фишинговая схема. Потерпевший, перейдя по поддельной ссылке, имитирующей легитимный интернет-ресурс, ввел реквизиты банковской карты, после чего произошло списание денежных средств. Несмотря на наличие всех признаков фишинга как самостоятельного способа совершения преступления — использования поддельного сайта, получения конфиденциальных данных и последующего несанкционированного списания средств — суд квалифицировал действия виновного по общей норме о мошенничестве. При этом передача потерпевшим реквизитов карты была фактически приравнена к добровольной передаче имущества под воздействием обмана [6]. Данный подход свидетельствует о расширительном толковании объективной стороны мошенничества и игнорировании специфики цифрового способа совершения преступления.

Вместе с тем судебная практика демонстрирует, что при усложнении структуры преступления акцент квалификации может смещаться с объективной стороны на анализ субъективных признаков и роли участников. Так, в решении Дорогомиловского районного суда г. Москвы суд исследовал действия лица, участвовавшего в обналичивании денежных средств, полученных в результате преступной схемы, включающей элементы дистанционного мошенничества. Особое внимание было уделено вопросу осведомленности обвиняемого о преступном происхождении денежных средств и наличию у него умысла на хищение. В результате квалификация была обусловлена не столько способом совершения основного преступления (в том числе возможным использованием фишинговых механизмов), сколько доказанностью субъективной стороны и степени участия лица в преступной деятельности [8]. Данный пример наглядно демонстрирует, что в условиях цифровых преступлений правоприменитель сталкивается с необходимостью сложной дифференциации ролей соучастников, что дополнительно влияет на нестабильность квалификации.

Иной подход прослеживается в делах, где дистанционный обман реализуется без явного использования сложной технической инфраструктуры, но по своей сути близок к фишингу как форме социальной инженерии. Так, в решении Аксайского районного суда правоприменитель квалифицировал действия виновного как мошенничество, исходя из того, что потерпевшие под воздействием обмана самостоятельно переводили денежные средства. Несмотря на использование дистанционных каналов коммуникации и отсутствие личного контакта между сторонами, суд не придал значения цифровому способу совершения преступления, сосредоточившись исключительно на традиционных признаках обмана и добровольности передачи имущества [7]. Тем самым фактически была воспроизведена классическая модель мошенничества без учета трансформации способов его совершения в цифровой среде.

Проведенный анализ доктринальных подходов и судебной практики позволяет констатировать, что действующая модель уголовно-правовой квалификации мошенничества, совершенного с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, не в полной мере отвечает современным реалиям цифровой экономики. Особую остроту данная проблема приобретает применительно к фишингу, который, по своей правовой природе, не укладывается в рамки традиционной конструкции мошенничества.

Соглашаясь с позицией Раджабова Ш. Р., следует отметить, что ключевой проблемой является нормативная фрагментарность и концептуальная несогласованность уголовно-правовых норм, регулирующих ответственность за преступления в цифровой среде [2, 619]. Фишинг, будучи по своей сути гибридным явлением, одновременно включает признаки как мошенничества (обман, направленный на завладение имуществом), так и преступлений в сфере компьютерной информации (получение доступа к конфиденциальным данным). Однако действующее законодательство не предлагает единого механизма учета данной двойственной природы, что вынуждает правоприменителя искусственно «встраивать» соответствующие деяния в рамки отдельных составов преступлений.

В результате складывается ситуация, при которой квалификация зависит не от сущности совершенного деяния, а от отдельных, зачастую вторичных обстоятельств: способа изъятия денежных средств, роли потерпевшего, степени завершенности преступления. Это приводит к размыванию границ между смежными составами, формированию противоречивой судебной практики и снижению предсказуемости уголовно-правовой оценки. Учитывая выявленные проблемы, а также поддерживая концептуальные подходы, предложенные в доктрине, представляется целесообразным осуществление комплексного совершенствования уголовного законодательства в рассматриваемой сфере.

Прежде всего, обоснованным является введение специального состава преступления, предусматривающего ответственность за мошенничество, совершенное с использованием информационно-телекоммуникационных технологий путем получения конфиденциальной информации, например, составом ст. 159.7 УК РФ «Мошенничество в сфере цифровых финансовых активов и цифровой валюты» [2, 621]. Закрепление такого состава позволит учесть специфику фишинга как способа совершения преступления и устранить необходимость его искусственной квалификации в рамках существующих норм. При этом важно, чтобы в диспозиции нормы был отражен не только факт обмана, но и использование технических средств, направленных на имитацию доверенной среды взаимодействия.

Кроме того, требует уточнения объективная сторона мошенничества в целом. В условиях цифровой экономики передача конфиденциальных данных (реквизитов банковских карт, учетных записей и иных средств аутентификации) фактически создает возможность распоряжения имуществом потерпевшего. В этой связи представляется целесообразным нормативное закрепление положения о том, что передача таких данных может рассматриваться как форма передачи имущественных прав или предоставления доступа к ним. Данное уточнение позволит устранить существующие противоречия в правоприменительной практике и обеспечить единообразие квалификации.

Существенное значение имеет и законодательное разграничение мошенничества и преступлений в сфере компьютерной информации. В качестве базового критерия такого разграничения, как справедливо отмечает Раджабов Ш. Р., должна выступать цель деяния: «если действия направлены на завладение имуществом, они должны квалифицироваться как мошенничество, даже при использовании технических средств; если же основная цель заключается в получении доступа к информации, ответственность должна наступать по нормам, предусматривающим ответственность за компьютерные преступления» [2, 621]. Закрепление данного критерия на нормативном уровне позволит устранить конкуренцию норм и повысить предсказуемость правоприменения.

Наконец, с учетом высокой степени организованности и трансграничного характера фишинговых преступлений, представляется необходимым усиление уголовно-правового регулирования соучастия в таких деяниях. Речь идет, в частности, о более четком определении ответственности лиц, выполняющих вспомогательные функции (так называемых «дропов», технических операторов и иных участников преступных схем), а также о развитии механизмов привлечения к ответственности за участие в организованных цифровых преступных группах.

Таким образом, предложенные меры, основанные на научных подходах и анализе правоприменительной практики, направлены на формирование более целостной и адекватной системы уголовно-правового реагирования на мошенничество, совершаемое с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, включая фишинг.

Литература:

1. Кафарова, Р. Д. Мошенничество с использованием информационно-телекоммуникационных технологий / Р. Д. Кафарова // Искусство правоведения. The art of law. — 2025. — № 3. — С. 105–112.
2. Раджабов, Ш. Р. Совершенствование уголовной ответственности за экономические преступления в условиях цифровой трансформации: новые вызовы и правовые проблемы // Образование и право. — 2026. — № 1. — С. 618–622.
3. Стеценко, Ю. А. Мошенничество в сети интернет / Ю. А. Стеценко, Н. С. Холодковская // Вестник Таганрогского института имени А. П. Чехова. — 2021. — № 16. — С. 75–80.
4. Ушаков, С. И. Способы совершения мошенничеств с использованием информационных технологий / С. И. Ушаков // Вопросы российской юстиции. — 2024. — № 30. — С. 394–401.
5. Царегородцева, Р. Е. Мошенничество с использованием информационно-телекоммуникационных технологий / Р. Е. Царегородцева, М. А. Смирнов // Вестник науки. — 2023. — № 11 (68). — С. 274–279.
6. Приговор Ленинского районного суда г. Астрахани (Астраханская область) от 18 февраля 2024 г. по делу № 1–27/2024 // Интернет-ресурс «Судебные и нормативные акты Российской Федерации». — URL: https://sudact.ru/regular/doc/HehZHrA8mIWK (дата обращения: 26.04.2026).
7. Приговор Аксайского районного суда (Ростовская область) от 14 января 2025 г. по делу № 1–30/2025 // Интернет-ресурс «Судебные и нормативные акты Российской Федерации». — URL: https://sudact.ru/regular/doc/yV7ZCy8frhJo (дата обращения: 26.04.2026).
8. Приговор Дорогомиловского районного суда г. Москвы (Московская область) от 18 августа 2025 г. по делу № 01–0329/2025 // Интернет-ресурс «Судебные и нормативные акты Российской Федерации». — URL: https://sudact.ru/regular/doc/RpjBPQGYPggK (дата обращения: 26.04.2026).