В отечественной доктрине гражданского права на сегодняшний день сложилось два основных подхода к пониманию сущности вины в рамках механизма привлечения к ответственности — субъективный (психологический) и объективный (поведенческий).

Субъективный подход нашел отражение в самых первых строчках статьи 401 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ) [1], где в качестве попытки дать общее представление о рассматриваемом институте, закреплено указание на две, можно сказать, классические формы вины — умысел и неосторожность. Для них на страницах литературы закрепились такие же «стандартные» определения — умысла, как осознание обстоятельств ситуации, предвидение негативных последствий в сочетании со стремлением к их наступлению, и неосторожности, при которой такое стремление отсутствует [2], хотя при этом допускается наличие возможности прогнозировать результат деяния [3, с. 24].

И с таким толкованием действительно непросто спорить, особенно учитывая, что определение умысла, предполагающее намерение, желание совершить правонарушение, очень непросто применить к конструкции юридического лица ввиду ее «искусственного» характера. Поэтому столь удобное, чисто субъективное, ориентированное на внутренние мыслительные процессы человека, определение вины имеет все права на жизнь.

Вместе с тем все та же статья, но абзацем ниже формулирует, помимо прочего, поведенческий подход к вине, между тем не оговаривая, какому конкретно субъекту он адресован, что дает нам основания констатировать универсальность этого правила.

Наличие таких законодательных положений не позволяет признать столь логичную и привычную отечественному юристу субъективную теорию чистой, лишенной оговорок и несостыковок. Во многом именно это обстоятельство способствовало широкому распространению среди современных авторов объективной концепции. Так, профессором Сухановым Е. А. достаточно наглядно на основе соответствующих законодательных положений сформировано представление о данном подходе: в отличие от публичных отраслей права вопрос о вине решается путем сопоставления поведения лица с тем, как должен был повести себя разумный и добросовестный участник оборота, принявший на себя обязательство данного вида [4, с. 530].

Однако и приведенный взгляд на сущность вины не лишен недостатков. С определением неосторожности через поведенческий подход не возникает серьезных трудностей — по общему представлению неосторожная форма вины в гражданском праве являет собой отсутствие намерения причинить вред в сочетании с непроявлением должной заботливости и осмотрительности, что в конечном итоге и ведет к нарушению права [5, с. 701].

В свою очередь, с такой формой вины, как умысел дела обстоят значительно сложнее, ведь указанная категория в привычном ее понимании может определяться исключительно через психологическое отношение должника, что идет в разрез с объективными характеристиками виновности, отраженными в статье 401 ГК РФ. С общеправовых позиций умысел предполагает намерение совершить конкретное деяние. Однако в условиях господства в гражданском обороте юридических лиц установление такого намерения в большинстве случаев вызывает известные трудности.

Таким образом, действующая редакция статьи 401 ГК РФ содержит в себе признаки как объективной, так и субъективной концепции вины, что ведет к полному отсутствию единства мнений относительно понимания столь непростой конструкции в гражданском праве. Основным барьером на пути к гармонизации доктринальных подходов по данному вопросу является умысел и, как следствие, необычайно сложный процесс его применения к коллективным субъектам ответственности — юридическим лицам.

В связи с изложенными обстоятельствами вопрос поиска наиболее оптимального подхода к сущности вины в гражданском праве остается актуальным и сегодня. Изложим свое видение возможного варианта его решения.

Сегодня остаются актуальными разъяснения Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 24.03.2016 г. № 7 (далее — Пленум № 7), которое на момент написания настоящей работы отметилось десятилетним юбилеем. Сложно переоценить значение указанного акта судебного толкования в практике реализации гражданско-правовой ответственности, но в контексте настоящего исследования особого внимания заслуживает пункт 7 постановления [6].

Обращаясь к его содержанию, мы увидим попытку высшей судебной инстанции разрешить насущную проблему — со ссылкой на пункты 1, 2 статьи 401 ГК РФ утверждается бремя доказывания отсутствия умысла на стороне лица, допустившего нарушение обязательства. И далее приводится индикатор отсутствия намеренности в действиях субъекта — предъявление доказательств проявления им минимальной степени заботливости и осмотрительности в процессе исполнения.

Иными словами, Верховный Суд РФ предлагает презумпцию не просто вины, а сразу самой строгой ее формы — умысла, определяемого в данном случае через поведенческий подход. И если с необходимостью для нарушителя опровергнуть предположение о вине в общем и целом не возникает вопросов, ибо это прямо следует из упомянутых законодательных положений, то презюмирование умысла может показаться несколько странным. Особенно ярко это контрастирует с другим немаловажным опровергаемым утверждением кодекса — общее правило о добросовестности участников гражданских правоотношений (п. 5 ст. 10 ГК РФ). Кажется, будто руководствуясь указанным принципом, справедливее рассматривать в первую очередь именно неосторожность.

Более того, уже в рамках другого акта судебного толкования позиция высшей инстанции меняется на диаметрально противоположную. Так, в п. 23 Постановления Пленума ВС РФ от 26.01.2010 г. № 1 (далее — Пленум № 1) вместо поиска решения проблемы установления умысла в соответствии с объективной концепцией, Пленум дает строго субъективное понимание указанной категории, определяемой через предвидение, желание или сознательное допущение наступления вредного результата [7].

И хотя изложенная позиция судебной инстанции в данном конкретном случае может объясняться тем, что под анализ Пленума попала совокупность отношений, связанных с причинением вреда жизни и здоровью гражданина, и, соответственно, 23 пункт как раз и говорит об определении вины такого физического лица, что, по мнению суда, наиболее удобно осуществлять с помощью субъективной концепции, между тем мы все же наблюдаем несогласованность подходов Верховного Суда РФ к регулированию одного и того же института. То обстоятельство, что в последнем случае правоприменительная деятельность сконцентрирована исключительно на физическом лице, не должно приводить к различной трактовке понятия вины в зависимости от наличия или отсутствия физического свойства субъекта, в отношении которого применяются меры ответственности. Представляется, что единство практики в данном вопросе выглядит более предпочтительно.

Кроме того, в литературе также отмечается, что разъяснения Пленума № 7 не являются исчерпывающим и единственно возможным подходом к пониманию вины, а представляют собой лишь одно из доступных средств доказывания безупречности поведения лица. Так, само по себе проявление минимальной степени заботливости может и не препятствовать установлению умысла соответствующего субъекта [8].

Вполне допуская использование разработчиками Пленума № 7 такого приема установления умысла исключительно в качестве примера, считаем необходимым отметить, что утверждение магистрального, консолидирующего подхода к понятию вины на уровне высшей судебной инстанции будет значительно предпочтительнее с учетом самой цели таких разъяснений — ориентирование судов к наиболее благоприятному с точки зрения практики пути. Иное означает, что в данном вопросе роль руководящих разъяснений сводится к минимуму, поскольку судами и так используются всевозможные пути установления субъективного основания ответственности, и уточнение одного из них, пусть и на уровне разъяснений Верховного Суда РФ, ничего принципиально не меняет.

Толкование вины в соответствии с Пленумом № 7 порождает еще одну практическую проблему — смешение «противоправности» и «вины» при объективном толковании сущности последней из названных категорий.

Несмотря на озвученные выше проблемы, подход Пленума № 7 должен стоять в авангарде будущих рассуждений относительно интерпретации конструкции вины, поскольку его главное преимущество — практическая исполнимость для правоприменителя. Безусловно, строго субъективный подход имеет не мало достоинств, но, как правило, эти положительные стороны не выходят за пределы страниц научных рассуждений, а на практике между тем мы видим обратную картину — суды в силу различных причин сторонятся глубокой и всеобъемлющей работы с доказательственной базой, которая могла позволить хотя бы немного приблизиться к установлению внутренней составляющей правонарушения.

При таких обстоятельствах и с учетом преимущественного участия в гражданских правоотношения коллективных субъектов различных форм, следует отдать предпочтение именно объективной концепции вины.

Итак, в соответствии с избранным ориентиром мы будем исходить из презумпции умышленного характера нарушения обязательства. И здесь на самом деле нет каких-либо странностей или противоречий с общими началами гражданского права. Судите сами: первоначально обязанность доказать сам факт несоблюдения обязательных для лица требований лежит на потерпевшем, поскольку именно он ссылается на указанное обстоятельство. При этом должник не лишен возможности приводить свои доводы в пользу подтверждения соблюдения им таких требований.

В свою очередь, при условии, что в этой дуэли первого этапа верх одержал именно потерпевший и факт нарушения обязательства теперь считается доказанным, далее вполне справедливо по отношению к кредитору вступает в силу опровержимая презумпция умысла.

Конечно, можно предположить необходимость некоего послабления для физических лиц, нарушивших обязанности вне связи с предпринимательской деятельность. Скажем, в таком случае наступает презумпция не умысла, а неосторожности. Но правильное ли это допущение? Думается, это не лучшее решение.

Так, в рамках отечественного гражданского процесса крайне неубедительно реализован механизм получения и раскрытия доказательств, что особенно остро проявляется в тех областях знания, которые связаны напрямую с деятельностью обособленного субъекта правоотношения. Сложно представить ситуацию, при которой ответчик, обладающий доказательством, подтверждающим неблагоприятные для себя обстоятельства, самостоятельно раскроет его перед другими участниками процесса, не имеющими доступа к таким сведениям. И даже принуждение со стороны суда, в том числе посредством наложения судебного штрафа, в действительности не сможет достигнуть цели истребования. С учетом того, что во многих случаях без конкретного доказательства разрешить спор не получится вовсе, ответчик фактически безнаказанно прибегнет к множеству, порой не самых добросовестных, способов уклониться от приобщения к делу таких сведениях о фактах.

При озвученных вводных данных для лица, привлекаемого к ответственности, значительно проще доказать проявление минимального уровня заботливости при исполнении обязательства, чтобы опровергнуть презумпцию умысла, нежели потерпевшему брать на себя невыносимое по степени тяжести бремя доказывания указанных обстоятельств с учетом того, что им уже подтверждена сама противоправность действий должника.

Такое распределение бремени доказывания стало бы значительным препятствием для кредитора на пути к реализации целей ответственности и дало бы необоснованное преимущество стороне, отступившей от нормальных условий гражданского оборота. Поэтому считаю правильным отталкиваться от презумпции умысла в равной степени как для физических, так и для юридических лиц, что при этом будет способствовать укреплению единства применимости механизма вины.

В соответствии с выбранным нами подходом лицо, привлекаемое к ответственности, может опровергнуть презумпцию умысла путем ссылки на совершение действий, свидетельствующих о проявлении им минимальной степени заботливости и осмотрительности при исполнении обязательства. Следовательно, при такой трактовке умысел есть непринятие указанных мер.

В целях установления демаркационной линии между наличием минимальных мер, направленных на исполнение обязательства, и их отсутствием в данной конкретной правовой обстановке нужны определенные критерии, выступающие для суда точками опоры, от которых он будет отталкиваться при анализе ситуации и принятии решения.

Среди них считаем необходимым выделить две составляющие — характер соответствующего обязательства и фактическая обстановка, сложившаяся в данных правоотношениях. Более точные формулировки здесь невозможны, поскольку уникальных случаев может быть бесчисленное множество, а суд между тем будет анализировать критерии уже с учетом специфики конкретного спора, руководствуясь при этом, как общесоциальными представлениями о должном поведении субъекта при аналогичных обстоятельствах, так и нормативными показателями, включая специальные формулы (например, формула Хэнда), если отношения позволяют их применять.

Эти предписания являются своеобразным скелетом теоретической конструкции понимания вины, отправной точкой для рассуждений относительно рассматриваемой проблемы, которая, как нам кажется, может иметь несколько путей решения с учетом озвученных базовых представлений.

Вариант первый. Его следует охарактеризовать в качестве компромиссного, поскольку вопрос вины в большей части сводится к трудностям применения стандартного представления о данной категории именно к коллективным субъектам. Соответственно, можно предположить, что концентрироваться нужно именно на таких лицах.

Отсюда — категория вины будет толковаться следующим образом. В отношении юридических лиц умысел в соответствии с вышеприведенным определением представляет собой фикцию и презюмируется. Для снятия данного предположения субъект должен доказать факт проявлением им минимального уровня заботливости и осмотрительности в зависимости от критериев. При этом неосторожность имеет место в случае несоблюдении субъектом стандартных, обычных с учетом характера обязательства и фактической обстановки, сложившийся в данных правоотношениях, мер по исполнению обязательства. Иными словами, если удалось опровергнуть умысел, то мы исходим из неосторожной формы вины.

В свою очередь, у физических лиц вина толкуется аналогичным образом, с той лишь разницей, что к обозначенным критериям добавляется еще и третий — психологический, давая тем самым суду альтернативную возможность при установлении вины ориентироваться также и на внутренние процессы конкретного лица.

Таким подходом соблюдается некоторый баланс, при котором проблема наличия стандартных форм вины в тексте ст. 401 ГК РФ применительно к коллективным субъектам адаптируется в практическую плоскость, что одновременно с этим не лишает суд возможности ссылаться на классическую трактовку вины в соответствии с субъективным подходом в отношении физических лиц.

Однако и предложенную точку зрения нельзя признать идеальной, а потому следует продолжить ее модернизацию с целью достижения более оптимальной конфигурации теоретической конструкции.

В частности, хотим заметить, что применение категории вины через субъективный подход даже в отношении физического лица в конечном счете все же сводится к определению характера действий / бездействий такого субъекта. Иными словами, правоприменитель, несмотря на формальную апелляцию к психологической концепции, постигает только внешнее проявление внутренних процессов человека, поскольку достижения современной науки еще не позволяют заглянуть, что называется, в душу лица, привлекаемого к ответственности.

Так или иначе все внутренние намерения и стремления проявляются путем выражения их во вне через конкретные действия / бездействия, которые только и доступны взору участников правоотношений. Иного пути приблизиться к истинному положению дел в вопросах ответственности попросту нет. Поэтому считаю, что ссылка на трактовку вины в ее классическом понимании не имеет практического значения. Более правильный и выверенный путь — фокусировка на внешних проявлениях внутренних намерений посредством объективной концепции.

Такой взгляд на вину, помимо прочего, создаст основу для укрепления единства правового материала и сведет к минимуму дифференциацию между физическими и юридическими лицами в рамках оснований и условий ответственности. Следовательно, объективную концепцию нужно принять в качестве безальтернативной.

Отдельными авторами приводятся аргументы против озвученного толкования — проявление минимальной степени заботливости вовсе не означает отсутствие умысла в действительности [8].

К примеру, предполагается ситуация, при которой субъект создает видимость совершения действий по исполнению обязанностей, хотя фактически не имеет такого намерения. Позволим себе представить возражения на изложенные доводы.

Итак, в данной теоретической модели абстрактных правоотношений имеется две группы обстоятельств, которые интересуют нас при разрешении вопроса об ответственности и ее объеме (строгости).

Первое — действия должника по созданию видимости исполнения обязательства. Думается, здесь не должно быть сомнений относительно их причастности к фактической обстановке правоотношения (один из приведенных критериев вины).

Второе — действительное намерение нарушить обязательство, которое между тем также является одним из фактов, составляющих обстановку, поскольку такая направленность внутренних побуждений лица с неизбежностью выражается во вне в конкретных источниках информации, будь то материальные носители, свидетельские показания и прочее. Иначе мы бы попросту не смогли утверждать о каком-либо намерении ввиду отсутствия его подтверждения.

Прежде всего суд должен оценить обстоятельства первой группы, и если имеющиеся действия были бы достаточными (минимально необходимыми) для исполнения обязательства, будь на месте должника любой другой участник оборота без недобросовестных намерений, то в данном случае следовало бы признать отсутствие умысла.

Но так как в нашем случае имеют место обстоятельства второй группы (внешние проявления стремления уклониться от исполнения обязательства), суд, принимая это во внимание, можно сказать, ужесточает порог достаточности действий должника для признания их минимально необходимыми, констатируя тем самым наличие умысла.

Таким образом, правоприменитель так или иначе должен учитывать внешние проявления стремлений лица нарушить обязательство и применять меры ответственности по всей строгости при обнаружении таковых. Но это возможно только в случае доступности намерений для познания лицом, решающим вопрос об ответственности. В остальном оно должно руководствоваться уровнем достаточности фактических действий по исполнению обязательства.

Принимая во внимание изложенное, отметим, что указание на формы вины в ее традиционном понимании не звучат в унисон с выбранной нами трактовкой, а, напротив, создают дополнительную путаницу, смешивая подходы. Поэтому считаем необходимым отказаться от упоминания по тексту кодекса категорий умысла и неосторожности, заменив их на конструкции: невыполнение субъектом минимальных требований заботливости и осмотрительности при исполнении обязательства (умысел); невыполнение субъектом обычных требований заботливости и осмотрительности при исполнении обязательства (неосторожность).

Также обратим внимание, что суды при определении достаточности мер могут искать ориентиры в том числе с оглядкой на некоторый абстрактный образец поведения «усредненного» субъекта правоотношений. Стремясь уйти от споров о том, каким перечнем качеств должно обладать такое образцовое лицо, следует присмотреться к принципу добросовестности.

Свое раскрытие он получил на страницах Постановления Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25, первый пункт которого дает направление судам при квалификации действий сторон в качестве добросовестных — необходимо отталкиваться от поведения, ожидаемого от любого субъекта, учитывающего права и законные интересы другой стороны [9].

Такая ссылка на учет интересов является универсальным указателем на абстрактное лицо, являющиеся образцом среднего участника оборота. Этим также смещается акцент в сторону социально полезной модели поведения, предполагающей направленность действий не только во благо исключительно себе, но и другим участникам оборота.

Помимо этого, приведенные разъяснения высшей судебной инстанции длительное время используются в правоприменительной практике, а потому будут привычными уже в контексте категории вины.

Крайний вопрос, которого следует здесь коснуться — это проблема смешения противоправности и вины, о чем упоминалось ранее. Для понимания того, что она на самом деле отсутствует нужно обратить внимание на следующее.

Противоправность (нарушение обязательства) предполагает ответ на вопрос: что произошло, какие конкретно действия должником не были исполнены? К примеру, нарушена обязанность передать индивидуально-определенный предмет, не проведено очередное онлайн-занятие по обучению основам программирования и прочее.

Вместе с тем вопрос о вине должен дать понимание, является ли поведение нарушителя порочным, можно ли его признать разумным и добросовестным? В частности, передача товара могла не состояться ввиду его уничтожения третьим лицом, несмотря на принятие должником всех разумных мер к обеспечению его сохранности, а обучающее онлайн-занятие не состоялось по причине отключения интернета в регионе проживания ученика.

Таким образом, противоправность и вина в объективном истолковании имеют внешнюю схожесть, но фактически лежат в разных плоскостях, выполняя собственные функции.

Подводя итог, предлагается следующая конструкция института вины в гражданском праве. В качестве центрального понятия: вина — невыполнение субъектом мер для надлежащего исполнения обязательства, которые требовались от участника гражданского оборота, учитывающего права и законные интересы другой стороны, в соответствии с характером обязательства и фактической обстановкой, сложившийся в данных правоотношениях.

В свою очередь, формы вины представлены следующим образом: невыполнение субъектом минимальных требований заботливости и осмотрительности при исполнении обязательства; невыполнение субъектом обычных требований заботливости и осмотрительности при исполнении обязательства. Первая из них презюмируется и предполагает применение ответственности по всей строгости, а вторая по существу схожа с неосторожной формой вины в ее классическом истолковании доктриной гражданского права.

Литература:

1. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 N 51-ФЗ (ред. от 31.07.2025) (с изм. и доп., вступ. в силу с 01.08.2025) // Собрание законодательства РФ. 05.12.1994. N 32. ст. 3301.
2. Гарамита В. В. Вина как основание гражданско-правовой ответственности: автореферат на соискание ученой степени кандидата юридических наук / Гарамита В. В. — М., 2008.
3. Агарков М. М. К вопросу о договорной ответственности // Вопросы советского гражданского права. — М., Л.: Изд-во АН СССР, 1945.
4. Суханов Е. А. Гражданское право: учебник: в 4 т. / Е. А. Суханов. — М.: Статут, 2019.
5. Карапетов А. Г. Договорное и обязательственное право (общая часть): постатейный комментарий к статьям 307–453 Гражданского кодекса Российской Федерации / А. Г. Карапетов. — М.: М-Логос, 2017.
6. О применении судами некоторых положений Гражданского кодекса Российской Федерации об ответственности за нарушение обязательств: постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24.03.2016 № 7 // Российская газета. 2016. 04 апреля.
7. О применении судами гражданского законодательства, регулирующего отношения по обязательствам вследствие причинения вреда жизни или здоровью гражданина: постановление Пленума Верховного Суда РФ от 26.01.2010 № 1 // Российская газета. 2010. 05 февраля.
8. Иваненко В. В. Содержание категории вины в гражданском праве: в поисках оптимального решения / В. В. Иваненко. // Вестник гражданского права. — 2023. — № 1.
9. О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации: постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25 // Российская газета. 2015. 30 июня.