The article examines the legal nature of compulsory medical measures (CMM) in Russian criminal law. Doctrinal approaches to defining CMM are analysed, and divergences between scholars on the branch attribution of the institution are identified. The correlation of legal and medical criteria as grounds for ordering compulsory treatment is examined; the principle of dynamic assessment of the social dangerousness of mentally ill persons is investigated as the basis both for applying CMM and for the procedure of their review. Drawing on current legislation, the Plenum of the Supreme Court resolution of 7 April 2011 No. 6, and judicial practice, the author proposes a statutory definition of CMM and substantiates the need for its incorporation into the Criminal Code of the Russian Federation.

Keywords: compulsory medical measures, insanity, mental disorder, social dangerousness, forensic psychiatric examination, criminal law.

Уголовный закон не содержит ни перечня оснований применения принудительного лечения в одной норме, ни единого нормативного определения самого института: сведения о том, кому, за что и при каких условиях назначаются принудительные меры медицинского характера (далее — ПММХ), рассредоточены между ст. 97–104 УК РФ и гл. 51 УПК РФ, что само по себе свидетельствует о межотраслевой природе рассматриваемого правового явления. По существу, речь идёт о мерах государственного принуждения, которые суд назначает лицам с психическими расстройствами, совершившим деяния, запрещённые Особенной частью УК РФ, в рамках процедуры, одновременно регулируемой уголовным и уголовно-процессуальным законодательством Российской Федерации [1].

Глава 15 УК РФ регламентирует основания, виды, цели и порядок применения ПММХ, однако понятие самого института в нормативном тексте не формулируется. Законодательный пробел не является нейтральным с точки зрения правоприменения: без нормативного определения суды лишены точки опоры при разграничении ПММХ и иных форм психиатрической помощи — добровольной госпитализации, принудительного освидетельствования, диспансерного наблюдения, — а также при установлении пределов судебного контроля над психиатрическим учреждением и при решении вопроса о том, в какой мере конституционные права лица могут быть ограничены без его осуждения за преступление. Неустранённость этого пробела объясняет расхождение доктринальных позиций, ни одна из которых не приобрела значения общепризнанной.

Уголовно-правовая наука подходила к определению ПММХ с нескольких сторон, расходясь прежде всего в вопросе об отраслевой принадлежности рассматриваемого института. Б. А. Спасенников квалифицирует ПММХ как государственно-принудительные меры, назначаемые судом лицам, совершившим общественно опасное деяние в состоянии невменяемости либо утратившим возможность нести или продолжать отбывать наказание вследствие психического расстройства, возникшего после совершения преступления; по своему содержанию они сводятся к психиатрическому лечению, призванному восстановить психическое здоровье лица и устранить угрозу совершения им новых общественно опасных посягательств [13, c. 53].

Е. А. Попкова помещает ПММХ в систему уголовно-процессуального принуждения, смещая акцент с терапевтической составляющей на специальную превенцию и социальную реабилитацию лиц, страдающих психическими расстройствами; тем самым процессуальное производство по гл. 51 УПК РФ предстаёт в её концепции не технической оболочкой для реализации уголовно-правовой меры, а самостоятельным инструментом принуждения, обладающим собственными основаниями и целями [12, c. 13]. В. В. Городнянская оспаривает саму логику отраслевой локализации ПММХ, указывая, что правоотношения, возникающие при реализации принудительного лечения, не укладываются в рамки ни уголовного, ни психиатрического права в отдельности: решение о назначении меры принимается судом в порядке уголовного судопроизводства, её содержание определяется нормами законодательства о психиатрической помощи, а правовое основание коренится в уголовном законе. Попытка свести ПММХ к одной из отраслевых разновидностей государственного принуждения неизбежно обедняет правовую конструкцию, поскольку ни уголовно-правовая, ни процессуальная квалификация не охватывает весь массив норм, совместно регулирующих применение принудительного лечения [8, c. 18-19].

Ю. М. Антонян и С. В. Бородин проводят принципиальную черту между принуждением как методом воздействия и карой как его целью: принудительный характер ПММХ определяется способом их реализации назначением и исполнением вне зависимости от согласия лица, но не функцией, которую они выполняют в системе государственного реагирования на общественно опасное поведение. Функция эта состоит в устранении патологического состояния, порождающего угрозу для окружающих, тогда как воздаяние за содеянное остаётся исключительной прерогативой наказания, предполагающего виновность лица, признак, по определению отсутствующий там, где речь идёт о невменяемом [6, c. 204-206].

Г. В. Назаренко фиксирует темпоральное свойство ПММХ, принципиально отличающее их от наказания: если срок последнего определяется приговором и исчисляется независимо от того, достигнуты ли его цели, то продолжительность принудительного лечения целиком подчинена динамике психического состояния лица и не может быть установлена заранее. Неопределённость срока — это не законодательное упущение, а прямое следствие природы института: государство сохраняет правовую связь с лицом ровно до тех пор, пока сохраняется порождающее её болезненное состояние, и обязано прекратить меру, как только клинические основания для неё отпадут. Тем самым правоотношение при ПММХ лишено той временно́й определённости, которая свойственна карательным санкциям, и строится на принципиально иной логике: не отбытие назначенного срока, а достижение терапевтического результата служит основанием для его прекращения [11, c. 77].

Различия между рассмотренными концепциями затрагивают не словесное оформление, а существо правовых последствий, к которым ведёт каждая из них. Уголовно-правовая квалификация, которой придерживается Спасенников, требует от суда доказать причинно-следственную связь между болезненным состоянием лица и конкретным деянием и обеспечить процессуальные гарантии в объёме, сопоставимом с общим порядком судопроизводства; без этого назначение меры лишается нормативного основания. Трактовка Попковой, помещающей ПММХ в плоскость уголовно-процессуального принуждения, теоретически расширяет круг оснований их применения: если определяющим признаётся сам факт невозможности нормального хода судопроизводства вследствие психического расстройства обвиняемого, квалификация деяния по нормам Особенной части утрачивает значение обязательного условия. Межотраслевая позиция Городнянской ближе всего к реальной правовой конструкции, поскольку описывает её без искусственного сведения к одной отрасли: судебное решение выносится в рамках уголовного судопроизводства, содержание меры регулируется психиатрическим законодательством, а её правовое основание закреплено в уголовном законе. Вместе с тем ни одна из трёх концепций не вскрывает лечебно-профилактическую двойственность ПММХ, при которой достижение медицинского результата выступает не самоцелью, а условием реализации юридической задачи — устранения общественной опасности лица. Именно этот пробел определяет необходимость закрепления нормативного определения ПММХ непосредственно в тексте УК РФ [7, c. 82-84].

Назначение ПММХ опирается на два критерия — юридический и медицинский, — которые не заменяют, а дополняют друг друга: изолированное применение любого из них не даёт достаточных оснований для принудительного лечения. Юридический критерий устанавливает факт совершения деяния, предусмотренного уголовным законом, позволяет оценить его характер и тяжесть, а также определить, в какой мере поведение лица было обусловлено болезненным состоянием, нарушившим способность осознавать происходящее или управлять своими действиями. Медицинский критерий обращён к клинической картине расстройства: его природе, глубине и устойчивости, прогнозу течения при различных терапевтических режимах, а также к тому, как именно болезненная симптоматика проявляется в социально опасном поведении — в условиях лечения и вне их. Суд, ограничивающийся одним из критериев, неизбежно либо назначает принудительное лечение лицу, чьё расстройство не связано с совершённым деянием, либо уклоняется от оценки той клинической составляющей, без которой невозможно определить ни вид меры, ни её соразмерность реальной степени общественной опасности [2].

М. М. Мальцева и В. П. Котов выявили закономерность, характерную для значительной части судебных решений о применении ПММХ: суды склонны принимать тяжесть клинического диагноза за самодостаточное основание принудительного лечения, не проверяя, обусловлено ли именно этим расстройством то конкретное деяние, которое послужило поводом для возбуждения производства по гл. 51 УПК РФ. Между тем тяжесть диагноза и причинная связь между болезненным состоянием и общественно опасным поведением — не одно и то же: лицо с тяжёлым хроническим расстройством может совершить деяние, никак не обусловленное психопатологической симптоматикой, тогда как менее выраженное расстройство способно непосредственно определять характер и направленность общественно опасных действий. Уклонение от проверки этой связи означает, что суд фактически подменяет уголовно-правовое основание применения ПММХ психиатрическим, замещая требуемую законом совокупность трёх элементов одним медицинским фактом [10, c. 47-49]. Ст. 97 УК РФ не допускает сокращения предусмотренного ею основания: принудительное лечение назначается при одновременном наличии трёх элементов, а именно доказанного факта совершения деяния, подтверждённого судебно-психиатрической экспертизой расстройства и установленной общественной опасности лица. Отсутствие любого из них исключает применение ПММХ независимо от того, насколько тяжёлым является диагноз и насколько серьёзным оказалось деяние; замена совокупности одним из её элементов представляет собой нарушение закона, а не его расширительное толкование.

М. Ш. Буфетова показывает, что оба вида ошибки, то есть переоценка медицинского критерия и его недооценка, влекут симметричные, но разнонаправленные последствия. Абсолютизация клинической составляющей приводит к тому, что принудительному лечению подвергаются лица, психическое состояние которых не сопряжено с реальной угрозой для окружающих; тем самым ПММХ утрачивают связь с уголовно-правовым основанием и превращаются в меру психиатрического контроля, лишённую надлежащей процессуальной формы. Обратная ошибка, выражающаяся в игнорировании или преуменьшении медицинского критерия, порождает риск назначения наказания лицу, которое в силу болезненного состояния психики не способно ни осознать его смысл, ни достичь через него целей, предусмотренных ч. 2 ст. 43 УК РФ [7, c. 90].

Наказание соотносится с деянием, совершённым в прошлом, и назначается применительно к тому психическому состоянию лица, которое существовало в момент его совершения. ПММХ подчинены иной логике: суд оценивает не то, каким было состояние лица при совершении деяния, а то, каким оно является на момент рассмотрения дела, поскольку именно актуальная общественная опасность служит основанием для применения принудительного лечения, его продления или прекращения. Г. В. Назаренко обосновывает, что общественная опасность психически больного лица не представляет собой константы: после совершения деяния она подвержена изменениям под воздействием клинических, терапевтических и средовых факторов и способна как усилиться, так и стабилизироваться или полностью исчезнуть. Отсюда следует, что тяжесть деяния, послужившего поводом для возбуждения производства по гл. 51 УПК РФ, не предрешает ни факта назначения ПММХ, ни их вида: лицо, совершившее тяжкое преступление, может к моменту судебного разбирательства утратить общественную опасность, тогда как при менее серьёзном деянии она способна сохраниться или возрасти [11, c. 77].

Утрата общественной опасности образует самостоятельное основание для отказа в применении ПММХ вне зависимости от тяжести совершённого деяния. Пункт 21 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 7 апреля 2011 г. № 6 прямо предписывает суду прекратить уголовное дело и отказать в назначении принудительного лечения, если лицо по психическому состоянию не представляет опасности. Сохранение или нарастание общественной опасности, напротив, служит основанием для продления меры либо перевода лица в стационар с более интенсивным режимом наблюдения при очередном плановом пересмотре по ч. 2 ст. 102 УК РФ.

Принцип динамической оценки порождает и самостоятельное процессуальное затруднение. Судебно-психиатрическая экспертиза, проведённая в ходе предварительного расследования, фиксирует психическое состояние лица на конкретный момент времени, и к моменту судебного заседания это состояние может измениться настолько, что ранее полученное заключение утратит доказательственное значение применительно к вопросу об актуальной общественной опасности. Суд оказывается перед необходимостью назначать повторную экспертизу, что влечёт приостановление производства, увеличение его сроков и дополнительную процессуальную нагрузку на всех участников. Чем длительнее предварительное расследование, тем выше вероятность того, что первоначальное экспертное заключение утратит актуальность прежде, чем дело поступит в суд.

Статья 98 УК РФ формулирует две взаимосвязанные цели ПММХ, а именно улучшение или восстановление психического состояния лица и предупреждение совершения им новых деяний, предусмотренных статьями Особенной части УК РФ. Соотношение этих целей не является равноправным: медицинская составляющая выполняет роль способа достижения юридической, поскольку именно терапевтическое воздействие создаёт почву для снижения общественной опасности лица, тогда как обратная зависимость отсутствует. Улучшение психического состояния само по себе не составляет конечного результата применения ПММХ и не влечёт их автоматического прекращения, если общественная опасность лица при этом сохраняется.

ПММХ не входят в систему наказания и не разделяют его целей. Восстановление социальной справедливости, исправление осуждённого и общая превенция, перечисленные в ч. 2 ст. 43 УК РФ в качестве целей наказания, к принудительному лечению неприменимы уже потому, что невменяемый не признаётся виновным, а значит, правовая связь между государством и лицом, к которому применяются ПММХ, строится на иных основаниях. Отсутствие судимости как следствие применения ПММХ закономерно вытекает из той же логики: судимость сопровождает осуждение за преступление, тогда как производство по гл. 51 УПК РФ завершается не приговором, а постановлением суда. Из разграничения целей ПММХ и целей наказания вытекает прямое практическое следствие: суд не вправе ограничиться указанием на необходимость лечения как таковую. Постановление о применении ПММХ обязано содержать самостоятельный вывод о том, что психическое расстройство лица сопряжено с реальной угрозой совершения новых общественно опасных деяний, поскольку именно эта угроза, а не сам по себе факт расстройства, образует юридическое основание принудительного лечения по ч. 2 ст. 97 УК РФ.

Статья 99 УК РФ предусматривает четыре вида ПММХ, выстроенных по принципу нарастающего ограничения свободы лица. Наименее интенсивной мерой является амбулаторное принудительное наблюдение и лечение у психиатра, при котором лицо не помещается в стационар и сохраняет возможность привычного социального функционирования. Следующую ступень занимает принудительное лечение в психиатрическом стационаре общего типа, за ним следует принудительное лечение в стационаре специализированного типа, и наиболее строгой мерой выступает принудительное лечение в психиатрическом стационаре специализированного типа с интенсивным наблюдением. Градация видов отражает требование соразмерности: объём изоляции и надзора должен соответствовать степени общественной опасности лица и характеру его расстройства, не превышая того уровня ограничений, который необходим для достижения целей, закреплённых в ст. 98 УК РФ. Принцип соразмерности при выборе вида ПММХ означает, что суд обязан установить тот минимально необходимый объём изоляции и надзора, который достаточен для нейтрализации общественной опасности лица с учётом характера его расстройства, но не превышает этого предела. Назначение более строгой меры при наличии клинических и социальных показаний для менее интенсивной формы лечения нарушает соразмерность столь же очевидно, как и применение амбулаторного наблюдения там, где состояние лица требует стационарного режима.

Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 7 апреля 2011 г. № 6 конкретизировал это требование, прямо обязав суды мотивировать выбор вида ПММХ совокупностью данных о психическом состоянии лица, характере расстройства и тяжести совершённого деяния. Тем самым Пленум исключил возможность формального обоснования избранной меры одной лишь ссылкой на диагноз или на квалификацию деяния: каждый из трёх элементов должен найти отражение в мотивировочной части постановления, а их совокупность должна объяснять, почему назначен именно этот вид ПММХ, а не более мягкий или более строгий. Назначение более строгой меры без надлежащего обоснования или применение амбулаторной формы при наличии клинических показаний к стационарному лечению образует самостоятельное процессуальное основание для пересмотра судебного акта.

Несоблюдение требования мотивированности при выборе вида ПММХ образует самостоятельное процессуальное основание для пересмотра судебного акта вне зависимости от того, в какую сторону допущена ошибка: назначена ли более строгая мера без надлежащего обоснования либо применено амбулаторное наблюдение при наличии клинических показаний к стационарному лечению.

Уголовный закон не устанавливает предельного срока ПММХ, и это не законодательное упущение, а отражение объективного свойства психического расстройства, клиническая динамика которого не поддаётся точному предварительному прогнозированию. Часть 2 ст. 102 УК РФ обязывает суд пересматривать меру не реже одного раза в шесть месяцев по заключению комиссии психиатров; по итогам пересмотра суд вправе продлить, изменить или прекратить принудительное лечение в зависимости от актуального состояния лица. Отсутствие предельного срока порождает конституционно-правовую проблему: при хроническом течении расстройства и отсутствии положительной динамики принудительное лечение рискует приобрести фактически бессрочный характер, не будучи обусловлено уголовным осуждением. Противовесом служит обязательный периодический судебный контроль, осуществляемый независимо от позиции администрации психиатрического учреждения и отличающий ПММХ от принудительной госпитализации по гражданско-правовым основаниям, при которой сопоставимый по объёму судебный надзор не предусмотрен. По выздоровлении лица материалы дела направляются руководителю следственного органа или начальнику органа дознания для возобновления расследования в общем порядке.

Статья 97 УК РФ и ст. 433 УПК РФ закрепляют основания применения ПММХ в виде трёхэлементной конструкции, отсутствие любого из звеньев которой исключает назначение принудительного лечения. Первым элементом служит доказанность факта совершения лицом деяния, запрещённого уголовным законом; его установление осуществляется в рамках уголовно-процессуальной формы с соблюдением права на защиту и состязательности сторон, что исключает упрощённый подход к этой части доказывания под предлогом особого характера производства. Вторым элементом выступает психическое расстройство, подтверждённое заключением судебно-психиатрической экспертизы и требующее психиатрического лечения; одного лишь факта расстройства недостаточно, поскольку закон требует именно его экспертного удостоверения и терапевтической необходимости. Третьим элементом является установленная опасность лица для себя, для окружающих или возможность причинения им иного существенного вреда, и именно этот элемент замыкает конструкцию, придавая принудительному лечению уголовно-правовой смысл.

Когда психическое расстройство лица не сопряжено с общественной опасностью, уголовно-правовой инструментарий утрачивает своё назначение. В такой ситуации суд вправе передать материалы в органы здравоохранения для решения вопроса о добровольном лечении в порядке, предусмотренном Законом РФ от 2 июля 1992 г. № 3185–1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании», поскольку отсутствие угрозы охраняемым законом интересам переводит вопрос из сферы уголовного права в сферу охраны здоровья [3]. Производство по гл. 51 УПК РФ охватывает два круга лиц, разграниченных по моменту возникновения психического расстройства относительно совершения деяния. К первому относятся лица, признанные невменяемыми в соответствии со ст. 21 УК РФ, то есть те, кто в момент деяния не был способен осознавать его фактический характер и общественную опасность либо руководить своими действиями вследствие болезненного состояния психики. Невменяемость исключает уголовную ответственность, однако не снимает вопроса об общественной опасности лица, что и создаёт правовое основание для применения ПММХ.

Второй круг составляют лица, расстройство у которых наступило после совершения преступления, и внутри этой группы законодатель проводит собственное разграничение, влекущее принципиально различные правовые последствия. Необратимое расстройство влечёт освобождение от наказания или от его дальнейшего отбывания по ч. 1 ст. 81 УК РФ, поскольку исполнение наказания утрачивает смысл применительно к лицу, которое не в состоянии осознать ни его назначение, ни связь между деянием и претерпеваемыми последствиями. Временное расстройство порождает иное решение: к лицу применяются ПММХ при одновременном сохранении уголовного преследования, которое возобновляется по выздоровлении при условии, что не истекли сроки давности. Практическая значимость разграничения между необратимым и временным расстройством состоит в том, что его несоблюдение ведёт либо к незаконному прекращению уголовного дела в первом случае, либо к недопустимому возобновлению преследования во втором. Практическая значимость разграничения между необратимым и временным расстройством состоит в том, что его несоблюдение ведёт либо к незаконному прекращению уголовного дела при временном расстройстве, либо к недопустимому возобновлению преследования при необратимом.

Правомерное назначение ПММХ предполагает надлежащее качество судебно-психиатрической экспертизы, которая в рамках производства по гл. 51 УПК РФ выполняет двойную функцию. С одной стороны, она устанавливает психический статус лица применительно к моменту совершения деяния и к моменту рассмотрения дела. С другой стороны, она формулирует самостоятельный вывод об общественной опасности лица, который не вытекает автоматически из диагноза и требует отдельного экспертного суждения о вероятности совершения новых общественно опасных деяний с указанием на психопатологический механизм, обусловливающий эту вероятность. Часть 2 ст. 97 УК РФ прямо связывает возможность применения ПММХ с тем, что психическое расстройство обусловливает опасность лица для себя или окружающих, а ч. 2 ст. 443 УПК РФ требует отражения этого обстоятельства в постановлении суда. Из совокупности приведённых норм следует, что суд обязан ставить перед экспертом вопрос об общественной опасности лица отдельно от вопроса о диагнозе и мотивировать своё решение с опорой на полученный ответ в совокупности с иными собранными по делу доказательствами. Отсутствие такого вывода в экспертном заключении означает пробел в доказательственной базе, который не восполняется ни тяжестью расстройства, ни характером совершённого деяния. Отсутствие вывода об общественной опасности в экспертном заключении означает пробел в доказательственной базе, который не может быть восполнен ни тяжестью расстройства, ни характером совершённого деяния.

Сформулированный процессуальный стандарт находит последовательное подтверждение в судебной практике. Судебная коллегия по уголовным делам Брянского областного суда 21 января 2011 г. по делу № 22–75/2011 изменила приговор в части ПММХ, констатировав, что суд первой инстанции не поставил перед экспертом вопрос об общественной опасности лица и не получил на него ответа в заключении. Коллегия квалифицировала допущенное нарушение как несоблюдение требований ч. 2 ст. 97 УК РФ и указала, что ПММХ не могут назначаться без надлежащего обоснования опасности лица вне зависимости от тяжести психического расстройства. Тем самым суд кассационной инстанции подтвердил, что диагноз не заменяет самостоятельного вывода об общественной опасности и что его отсутствие в материалах дела является достаточным основанием для пересмотра судебного решения в этой части [4]. Апелляционным постановлением Верховного суда Республики Башкортостан от 13 апреля 2023 г. по делу № 22–2437/2023 та же правовая позиция была применена к иным фактическим обстоятельствам. Суд указал, что немотивированное назначение ПММХ при отсутствии в материалах дела вывода об общественной опасности лица нарушает ч. 2 ст. 97 УК РФ и ч. 2 ст. 443 УПК РФ одновременно и не может быть исправлено ссылкой ни на поставленный диагноз, ни на тяжесть совершённого деяния. Совокупность двух судебных актов свидетельствует о том, что требование самостоятельного вывода об общественной опасности лица сложилось в устойчивый процессуальный стандарт, отступление от которого влечёт пересмотр судебного решения вне зависимости от того, на какой инстанции и в каком регионе рассматривалось дело [5]. Оба судебных акта фиксируют складывающийся стандарт мотивированности, согласно которому экспертное заключение, не содержащее самостоятельного суждения об общественной опасности лица, признаётся недостаточным доказательством для назначения принудительного лечения.

Отсутствие нормативной дефиниции ПММХ в тексте УК РФ порождает правоприменительные затруднения, которые не устраняются ни разъяснениями Пленума Верховного Суда РФ, ни обращением к доктринальным источникам. Восполнение законодательного пробела посредством толкования принципиально не равнозначно нормативному регулированию применительно к мерам, ограничивающим конституционные права личности, поскольку толкование не создаёт общеобязательного правила, а лишь ориентирует правоприменителя в условиях существующей неопределённости. На практике суды испытывают затруднения при разграничении ПММХ и добровольного психиатрического лечения, при оценке допустимости принудительного лечения в отношении лиц с пограничными расстройствами, а также при определении пределов судебного надзора над деятельностью психиатрического стационара. Принцип законности, закреплённый в ч. 1 ст. 3 УК РФ, требует, чтобы основания и содержание любой меры государственного принуждения были определены непосредственно законом, однако применительно к понятию ПММХ это требование остаётся невыполненным. Закрепление дефиниции в тексте ст. 97 УК РФ или в отдельной норме гл. 15 создало бы нормативную точку опоры для единообразного правоприменения и позволило бы провести чёткую границу между ПММХ, принудительной госпитализацией по Закону о психиатрической помощи и ограничением дееспособности по нормам гражданского законодательства [9, c. 274-275].

Совокупность рассмотренных вопросов позволяет сформулировать определение, отражающее правовую природу ПММХ в полном объёме. ПММХ представляют собой меры государственного принуждения некарательного характера, назначаемые судом лицам, совершившим общественно опасное деяние, предусмотренное Особенной частью УК РФ, при наличии психического расстройства, обусловливающего их опасность для себя или окружающих, и состоящие в обязательном психиатрическом лечении, направленном на улучшение или восстановление психического здоровья и предупреждение совершения новых общественно опасных деяний.

Предложенное определение позволяет последовательно разграничить ПММХ со смежными правовыми явлениями. От наказания они отличаются по признаку цели и по отсутствию виновности лица как условия применения. От ограничения дееспособности по ст. 29–30 ГК РФ они отличаются по субъекту правоотношения и по природе правового основания, поскольку гражданско-правовая мера не предполагает совершения общественно опасного деяния. От принудительной госпитализации по Закону РФ от 2 июля 1992 г. № 3185–1 они отличаются тем, что их применение неотделимо от уголовно-правового основания в виде совершённого деяния, тогда как психиатрическая госпитализация в порядке названного закона допускается вне какой-либо связи с уголовным преследованием. Нормативное закрепление предлагаемого определения устранило бы существующую неопределённость и обеспечило бы применение ПММХ в соответствии с конституционным требованием ясности и предсказуемости правовых ограничений.

Литература:

1. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ (ред. от 28 января 2025 г., с посл. изм. и доп. от 20 февраля 2026 г. № 38-ФЗ) // Официальный интернет-портал правовой информации [Электронный ресурс]. URL: http://www.pravo.gov.ru (дата обращения: 06.03.2025).
2. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации от 18 декабря 2001 г. № 174-ФЗ (с посл. изм. и доп. от 8 марта 2026 г. № 50-ФЗ) // Официальный интернет-портал правовой информации [Электронный ресурс]. URL: http://www.pravo.gov.ru (дата обращения: 06.03.2025).
3. Закон РФ от 2 июля 1992 г. № 3185-I «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании» (с посл. изм. и доп. от 22 июля 2024 г. № 195-ФЗ) // Официальный интернет-портал правовой информации [Электронный ресурс]. URL: http://www.pravo.gov.ru (дата обращения: 06.03.2025).
4. Определение Судебной коллегии по уголовным делам Брянского областного суда от 21 января 2011 г. по делу № 22–75/2011 // База судебных актов «Судебные и нормативные акты РФ» [Электронный ресурс]. URL: https://sudact.ru (дата обращения: 01.03.2025).
5. Апелляционное постановление Верховного суда Республики Башкортостан от 13 апреля 2023 г. по делу № 22–2437/2023 // База судебных актов «Судебные и нормативные акты РФ» [Электронный ресурс]. URL: https://sudact.ru (дата обращения: 01.03.2025).
6. Антонян Ю. М., Бородин С. В. Преступность и психические аномалии. М.: Наука, 1987. 208 с.
7. Буфетова М. Ш. Производство о применении принудительных мер медицинского характера: дис.... канд. юрид. наук. Иркутск, 2004. 218 с.
8. Городнянская В. В. Постпенитенциарный рецидив и принудительные меры медицинского характера: соотношение правовых режимов // Вестник Томского государственного университета. Право. 2021. № 42. С. 16–24.
9. Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации (постатейный) / под ред. А. И. Рарога. 10-е изд., перераб. и доп. М.: Проспект, 2022. 960 с.
10. Мальцева М. М., Котов В. П. Опасные действия психически больных: психопатологические механизмы и судебно-психиатрическая оценка. М.: Медицина, 2016. 256 с.
11. Назаренко Г. В. Принудительные меры медицинского характера: учебное пособие. М.: Дело, 2016. 176 с.
12. Попкова Е. А. Принудительные меры медицинского характера, применяемые к психическим больным: уголовно-правовой и уголовно-исполнительный аспекты. Красноярск, 2015. 172 с.
13. Спасенников Б. А. Принудительные меры медицинского характера: история, теория, практика. СПб.: Юрид. центр «Пресс», 2003. 411 с.