Одним из фундаментальных принципов справедливого правосудия выступает конституционное требование, закрепленное в ч. 2 ст. 50 Конституции РФ, запрещающее использование улик, добытых с нарушением процессуального закона. Гарантией защиты прав личности в уголовном процессе служит недопустимость применения искаженных или подложных материалов. В связи с этим противодействие посягательствам на достоверность доказательственной базы приобретает особую значимость.

В частях 2 и 3 ст. 303 УК РФ предусмотрена ответственность для представителей стороны обвинения (прокуроров, следователей, дознавателей), а также защитников за подделку улик по уголовному делу. Однако правоприменительная деятельность сопряжена с рядом трудностей, о чем свидетельствуют противоречия в разъяснениях Верховного Суда РФ. Корень проблем, по мнению специалистов, кроется в несовершенстве законодательных формулировок, что создает препятствия для точной квалификации деяний.

В этой связи изучение зарубежного опыта привлечения к ответственности за искажение доказательств представляет значительный интерес для определения ориентиров совершенствования отечественного законодательства. Компаративистский подход способствует не только обогащению научных знаний о правовых системах мира, но и гармонизации национальных норм [1, с. 3–4].

Как справедливо отмечал Б. В. Волженкин, при заимствовании важно избегать двух крайностей: бездумного копирования без учета российских реалий и полного игнорирования успешных мировых практик [2, с. 246]. Поддерживая позицию А. И. Коробеева, стоит подчеркнуть, что российская уголовно-правовая наука долгое время ориентировалась преимущественно на западные образцы, тогда как эволюция права в восточном направлении исследована гораздо слабее, несмотря на евразийскую сущность России [3, с. 434].

Границы понятия «Азия» размыты и имеют скорее историко-культурное, чем географическое содержание [4, с. 34–35; 5, с. 3–4]. В рамках данной работы автор сосредоточил внимание на двух блоках государств, традиционно относимых к Азии: центральноазиатские республики бывшего СССР (Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Узбекистан, Туркменистан) и ведущие страны АТР (Китай, Япония, Республика Корея) в совокупности с Монголией.

Среди постсоветских государств ЦА лишь в Уголовном кодексе Туркменистана отсутствует отдельная норма, посвященная фальсификации доказательств. В остальных странах прослеживается влияние Модельного УК СНГ 1996 года [6, с. 89]. Так, ст. 336 Модельного кодекса практически дословно воспроизведена в ст. 303 УК РФ и ст. 359 УК Таджикистана.

Вместе с тем, уголовные законы Казахстана, Киргизии и Узбекистана демонстрируют более оригинальные и детализированные подходы. Например, в ст. 416 УК РК и ст. 361 УК КР речь идет о фальсификации не просто «по делу», а «в ходе уголовного судопроизводства», что некоторые авторы считают терминологически более точным [7, с. 193; 8, с. 17]. Предмет преступления расширен за счет включения протоколов следственных действий (ст. 361 УК КР) или материалов доследственных проверок (ст. 2301 УК РУ).

Узбекский законодатель предпринял попытку раскрыть содержание термина «фальсификация», определяя ее как подделку, внесение ложных сведений и иные искажения (ст. 2301 УК РУ). В этой же норме конкретизирована субъективная сторона через указание на корыстные или иные низменные побуждения.

Существенно расширен и круг субъектов преступления. Помимо должностных лиц, ведущих процесс, ответственность могут нести «специалисты, участвующие в процессуальных действиях» (Казахстан, Киргизия), а также «лица, привлекаемые к доказыванию» (Узбекистан). Данный подход отражает актуальную для России дискуссию о необходимости расширения субъектного состава ст. 303 УК РФ [7, с. 202–203; 9, с. 222–223; 10, с. 160–161; 11, с. 48].

Центральноазиатские кодексы предлагают интересные варианты дифференциации ответственности. В качестве квалифицирующих признаков выступают: наступление тяжких последствий в виде вынесения неправосудного приговора (ч. 5 ст. 461 УК РК) или незаконного задержания / осуждения (п. «б» ч. 2 ст. 2301 УК РУ); особый предмет посягательства — дела о преступлениях против половой неприкосновенности несовершеннолетних (ч. 6 ст. 461 УК РК); совершение деяния в соучастии (п. «а» ч. 2 ст. 2301 УК РУ).

В праве стран АТР наблюдаются иные законодательные конструкции. В УК КНР нормы о подделке улик рассредоточены по разным главам. Специальный субъект (адвокат, представитель) фигурирует в ст. 306, а ответственность за фальсификацию протокола секретарем заседания вытекает из ст. 305 УК КНР («лжесвидетельство») [12, с. 156–160]. Для сотрудников юстиции, виновных в искажении фактов, предусмотрена специальная норма ст. 399 УК КНР [13, с. 45], а общий субъект может быть привлечен по ст. 243 УК КНР за заведомо ложный донос с целью привлечения кого-либо к уголовной ответственности [12, с. 130].

Япония и Республика Корея демонстрируют сходные модели. В УК Японии (гл. 7) и УК Республики Корея (гл. X) установлена ответственность за уничтожение, подделку, видоизменение доказательств, а также за использование подложных улик [14, с. 210; 15, с. 117]. Важной особенностью является признание субъектом преступления любого лица. В связи с этим законодатель предусматривает возможность освобождения от наказания близких родственников обвиняемого (ст. 105 УК Японии, п. 4 ст. 155 УК Республики Корея), что отражает традиционное отношение к семейным узам.

Показательна эволюция монгольского законодательства. Если УК Монголии 2002 года практически копировал ст. 303 УК РФ, то редакция 2015 года подверглась существенной модернизации [16, с. 96–97]. В ч. 1 ст. 21.1 нового УК объединены различные формы посягательств на доказательства: от уничтожения до предоставления ложных сведений. При этом ч. 2 той же статьи выделяет в качестве особо квалифицированного состава деяния, совершенные должностными лицами (следователями, прокурорами, судьями) и теми, на кого возложена обязанность по хранению улик.

Проведенный анализ позволяет сформулировать ряд предложений, потенциально полезных для совершенствования ст. 303 УК РФ.

Во-первых, расширение объективной стороны. Целесообразно рассмотреть вопрос о криминализации не только подделки (фальсификации в узком смысле), но и таких деяний, как умышленное уничтожение, повреждение, сокрытие или незаконная передача доказательственных материалов, а также использование заведомо подложных улик.

Во-вторых, пересмотр круга субъектов. Ввиду того, что доступ к доказательствам имеют не только следователь и защитник, но и специалисты, переводчики, понятые, а также секретари судебных заседаний, представляется обоснованным либо расширить перечень специальных субъектов, либо установить ответственность общего субъекта за определенные формы этого деяния (по аналогии с Японией, Кореей или Китаем).

В-третьих, детализация квалифицирующих признаков. Азиатский опыт демонстрирует возможность более гибкой дифференциации наказания. В российскую статью можно было бы добавить такие отягчающие обстоятельства, как совершение преступления группой лиц, либо наступление конкретных тяжких последствий (например, вынесение незаконного приговора или применение меры пресечения в виде заключения под стражу в результате подделки улик).

Подводя итог сравнительно-правовому анализу, следует отметить, что законодательство азиатских государств демонстрирует достаточно интересные и во многом самостоятельные подходы к регламентации ответственности за фальсификацию доказательств. Разумеется, прямое копирование зарубежных норм в российскую правовую систему было бы ошибкой, однако их изучение позволяет иначе взглянуть на некоторые устоявшиеся конструкции отечественного уголовного права.

Обращает на себя внимание тот факт, что в странах Азии (за исключением государств постсоветского пространства, ориентировавшихся на модель СНГ) состав фальсификации доказательств сконструирован преимущественно как деяние общего субъекта. Это, на наш взгляд, снимает ряд сложностей, связанных с доказыванием специального статуса лица, совершившего преступление. В России же, как показывает судебная практика, именно установление признаков специального субъекта нередко вызывает затруднения.

Кроме того, заслуживает внимания и более широкий подход к определению объективной стороны. В рассмотренных уголовных кодексах фальсификация не ограничивается подделкой или фабрикацией улик, а охватывает также их умышленное уничтожение, сокрытие или видоизменение. Представляется, что подобная трактовка в большей степени соответствует реальным потребностям правоприменительной деятельности, поскольку способы искажения доказательственной базы на практике могут быть весьма разнообразными.

Нельзя обойти вниманием и вопрос дифференциации ответственности. В некоторых азиатских юрисдикциях законодатель счел необходимым выделить такие квалифицирующие признаки, как совершение деяния группой лиц либо наступление конкретных последствий в виде вынесения незаконного приговора. В российской же ст. 303 УК РФ этот аспект проработан менее детально, что порождает дискуссии среди теоретиков и практиков о пределах судейского усмотрения.

Таким образом, полагаем, что опыт стран Азии может быть полезен при дальнейшем совершенствовании отечественного уголовного законодательства. Однако любые законодательные изменения должны проводиться взвешенно, с учетом сложившихся в российской правовой системе традиций, особенностей правоприменительной практики и реальных потребностей борьбы с преступностью. Важно сохранить баланс между необходимостью усиления ответственности за посягательства на интересы правосудия и соблюдением прав участников уголовного процесса. Дальнейшие научные исследования в этом направлении представляются вполне оправданными и своевременными.

Литература:

1. Есаков Г. А. Основы сравнительного уголовного права. Москва, 2007.
2. Волженкин Б. В. Экономические преступления. Санкт-Петербург, 1999.
3. Российское уголовное право: курс лекций. В 8 т. Т. 2. Наказание / под ред. А. И. Коробеева. Владивосток, 1999.
4. Горкин А. П. Как, наконец, проходит граница между Европой и Азией? // География. 2010. № 10.
5. Горохов С. А. Современная Азия // География. 2010. № 11.
6. Волженкин Б. В. Пояснительная записка к Модельному Уголовному кодексу для государств — участников СНГ // Правоведение. 1996. № 1.
7. Емеева Н. Р. Уголовная ответственность за преступления против правосудия, совершаемые судьями и должностными лицами правоохранительных органов. Казань, 2008.
8. Скибинский А. В. Определение признаков фальсификации доказательств // Уголовный процесс. 2006. № 12.
9. Горелик A. C., Лобанова Л. В. Преступления против правосудия. Санкт-Петербург, 2005.
10. Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: проблемы теории, законотворчества и правоприменения. Владивосток, 2007.
11. Чучаев А., Дворянсков И. Фальсификация доказательств // Уголовное право. 2001. № 2.
12. Уголовный кодекс Китайской Народной Республики / под общ. ред. А. И. Чучаева, А. И. Коробеева; пер. с китайского Хуан Даосю. Москва, 2021.
13. Кулешов Ю. И. Особенности систематизации преступлений против правосудия в некоторых странах АТР: Японии, Республике Корея, Китайской Народной Республике // Азиатско-Тихоокеанский регион: экономика, политика, право. 2012. № 3.
14. Уголовный кодекс Японии / науч. ред. А. И. Коробеев; пер. В. Н. Еремин. Санкт-Петербург, 2002.
15. Уголовный кодекс Республики Корея / науч. ред. А. И. Коробеев; пер. В. В. Верхоляка. Санкт-Петербург, 2004.
16. Уголовный кодекс Монголии / перевод Галбадрах Батболд, Вандан-Иш Амарсанаа; под ред. М. В. Бавсун, А. А. Нечепуренко. Омск, 2020.