Феномен племенного союза готов, пожалуй, остаётся одним из самых загадочных сюжетов европейской истории рубежа Античности и Средневековья. Их имя, овеянное легендами, стало нарицательным для обозначения «варварской угрозы». Но кто они на самом деле? Даже сегодня, располагая значительным корпусом археологических и письменных источников, мы вынуждены признать: образ этого народа во многом остаётся полумифическим.

О происхождении данного «народа» мы можем узнать из «Гетики» (полное название: «О происхождении и деяниях готов») — работы византийского историка VI века Иордана [1, с. 31]. Именно в этом сочинении упоминается название их древней родины — далёкий остров Скандза, который современные исследования идентифицируют по-разному: по мнению советского историка Елены Скржинской данная земля относилась к полуострову Ютландия (современная Дания); также, доминирующая часть исследователей сопоставляют топографическое описание с островом Готланд в Балтийском море (современная Швеция) [1, с. 39–40]. Иордан, сам, по-видимому, выходец из готско-аланской среды (по некоторым теориям, он проживал и работал на территории Малой Скифии, черноморском побережье к югу от реки Дунай, где с третьего по четвёртый век нашей эры расселились вышеописанные кочевники) [1, с. 32–33], называет этот край «кузницей народов», откуда готы отправились в своё великое странствие.

Современная наука, хотя и предлагает логичные и аргументированные теории о миграциях племён вельбарской культуры (так в археологии принято называть период обитания готов на территориях Северной Польши, Северо-западной Украины и Юго-западной Белоруссии с первого века н. э. по четвёртый и пятый) [1, с. 102], не может с абсолютной точностью ни подтвердить, ни опровергнуть эту легенду. Для нас важно другое: в сознании современников, как римлян, аланов, сарматов, гуннов, так и других германских племён, готы навсегда остались «пришельцами с севера», несущими роковые перемены.

Для римлян III — IV вв. готы были, прежде всего, частью пугающего и незнакомого варварского мира. В имперской традиции их часто называли обобщающим этнонимом «скифы», подчёркивая их чуждость и воинственность наравне с другими общностями, не живущими оседлым хозяйством, но преимущественно скотоводством и военным делом (одно проистекает из другого, потому история сформирует образ, который отразится в будущей действительности: во время Первой мировой войны силы Антанты будут называть немецких солдат не иначе чем «гуннами») [1, с. 182]. Из всех сопредельных племён именно готы выделились особой жестокостью и натиском. Они не просто грабили пограничные территории, а сокрушили регулярную римскую армию. Гибель императора Гая Мессия Квинта Траяна Деция в 251 г. в битве при Абритте (современный город Разград, Болгария) стала феноменальным и невероятно шокирующим событием: впервые во главе легионов на поле боя пал «божественный» император от рук готского вождя Книвы [1, с. 165]. «Скифские» (или «Готские») войны 367–369 и 377–382 годов н. э. показали, что данные «варвары» способны на системную экспансию. Именно готы, в отличие от разрозненных рейдов других племён, начали захватывать территории, обустраиваться на них и создавать собственные политические образования, будущие королевства [1, с. 8].

Эти победы изменили лик всей Античной Европы. Рухнула вера в неуязвимость имперских границ по Рейну и Дунаю. Началась эпоха «военных императоров», а затем и Великое переселение народов — полноценная цепная реакция, где одно кочевье толкало другое [1, с. 8–9]. И в этом хаосе рождалась новая, средневековая Европа, где место гражданина занял подданный короля, а место римского права — варварская правда.

С дальнейшей экспансией племенной союз раскалывается надвое: первыми будут вестготы (тервинги), обосновавшиеся в междуречье Дуная и Днестра, первыми вступившие в непосредственный контакт с Римской империей [1, с. 174]. Именно они, теснимые гуннами, в 376 г. переправились через Дунай и после катастрофического для римлян сражения при Адрианополе (378 г.) навсегда поселились на территории империи, основав впоследствии королевство в Тулузе, а затем и в Испании [1, с. 22]. Их судьба, насыщенная драматическими событиями и тесным взаимодействием с римской цивилизацией, хорошо изучена и широко представлена в источниках. Однако нас в данном исследовании интересует другая, менее известная широкой аудитории, но не менее значимая ветвь — гревтунги, или остготы, чья держава сложилась на восточных рубежах варварского мира.

Готский племенной союз, пройдя долгий путь от берегов Балтики до черноморских степей, со временем раскололся надвое. На западе, в междуречье Дуная и Днестра, обосновались вестготы (тервинги); на востоке, в Причерноморье и Приазовье, — остготы (гревтунги) [1, с. 174]. Именно западным готам суждено было первыми ворваться в историю: именно они разорят римские провинции на Балканах, нанесут сокрушительное поражение имперской армии при Адрианополе (378 г.), а затем под предводительством короля Алариха возьмут сам Рим (410 г.) [1, с. 29]. Позже вестготы осядут на землях Империи, основав могущественное королевство в Тулузе, а затем и на всём Иберийском полуострове, где их государство просуществует до самого арабского завоевания VIII века, а после трансформируется в средневековую испанскую державу. Их восточные сородичи, остготы, пройдут не менее драматичный путь: после падения державы Эрманариха в Причерноморье они окажутся под властью гуннов, а затем под руководством Теодориха Великого (он же известен как легендарный «Дитрих из Берна» по множеству произведений германо-скандинавского эпоса) завоюют Италию, создав там последнее великое варварское королевство, которое, впрочем, будет уничтожено византийцами уже в середине VI века [1, с. 33–34]. Однако на этом история готов не обрывается. Ещё одна их ветвь (крымские готы) останется на черноморском побережье, сохраняя свой язык и обычаи на протяжении всего средневековья.

Из всего корпуса исторических и нарративных материалов, повествующих о готах, помимо фундаментальной документальной работы Иордана, обязательно стоит выделить важнейший народно-эпический памятник. Речь идет о циклах сказаний, вошедших в «Старшую Эдду» и, в более развернутой прозаической форме, в «Сагу о Хервёр и Хейдреке» из книги Хаука (в частности, в «Песнь о Хлёде» или «Песнь о битве готов с гуннами»).

В отличие от сдержанной, прагматичной латыни и строгого историзма римских учёных, перед нами открывается взгляд на минувшую эпоху из самой гущи варварской традиции. Это живая, дышащая яростью и трагизмом память народа, переложенная на язык героической песни. И хотя события здесь изложены с помощью гипербол и мифологических образов, за ними отчетливо проступают контуры реальной истории взлёта и падения Остроготской «державы».

Оба произведения — эддические песни и прозаическая сага, сливаясь в единое сюжетное полотно, рисуют перед нами образ мифической или, точнее, эпической страны — Рейдготланда (Reiðgotaland). Этимология этого названия, согласно трактовке авторитетной шведской энциклопедии Nordisk familjebok, многозначна и глубоко символична. Первая часть сложного слова «reiðr» — несет в себе целый спектр значений. Это и «птичье гнездо» (hreiðr), что можно интерпретировать как символ обретенной родины, оседлости и домашнего очага, которые готы обрели в Причерноморье (в скандинавской поэзии подобные красивые и описательные выражения именуются «кеннинг»). Это и «великий», «блистательный» — эпитет, подобающий образу славного, могущественного царства. Наконец, не исключена и смысловая связь со словом reið — «езда», «поход», «путь», что подчеркивает кочевой, воинский характер «народа-войска», веками пребывавшего в движении от берегов Скандзы до бескрайних степей.

Исследователи, включая авторитетного немецкого филолога Рихарда Гейнцеля, еще на рубеже XIX—XX веков указывали на то, что за полулегендарным образом Рейдготланда с его столицей Данпарстадир («город на Днепре») и священными могилами предков неизбежно проступает контуры исторической реальности. Эта реальность — знаменитая «держава» остроготского короля Эрманариха, чьи владения, согласно данным современной археологии (прежде всего Черняховская культура), простирались именно в этом восточноевропейском регионе между Днестром и Северским Донцом (Ойум, готск. Aujom — «речная область», «страна вод»).

Таким образом, географические ориентиры саги получают конкретную привязку. Пусть их названия и прошли через горнило устной традиции, они вполне поддаются дешифровке с помощью исторической географии, хоть и не совсем полноценно.

Так, например, Дунхейд (Dunheiðr) — составное слово (dun- «шумный, бурный» + heiðr «пустошь, степь») большинство исследователей (включая Е. Райфегерсте) уверенно отождествляют с Донской степью. В эпосе это место стало символом последнего, решающего сражения.

Ёссурские горы (Jassarfjöll): Интерпретация этого топонима вызывает в науке наибольшие споры, что само по себе свидетельствует о глубине и древности заложенной в нем памяти. Согласно одной из самых ранних и устойчивых версий, здесь имеются в виду Малые Карпаты, которые на границе Словакии и Австрии отделяли Паннонию от Дакии. Это хорошо вписывается в позднейшую, «паннонскую» историю готов. Однако существует и альтернативная, не менее аргументированная точка зрения, которой, в частности, придерживался русский историк И. В. Шаровольский. Он считал, что под «Ясскими горами» (Jassar — «Ясы», т. е. аланы) следует понимать Донецкий кряж. Если принять эту гипотезу, то и Дунхейд оказывается не где-то в Центральной Европе, а именно в донских степях, непосредственно на границе остроготского и аланского миров. В таком случае перед нами предстаёт не поздняя вставка, а подлинная «восточноевропейская» география IV века, подтверждающая свидетельства древнеримского историка Аммиана Марцеллина о соседстве гревтунгов с аланами-танаитами.

Подобное «двуединое» толкование географических названий «Песни о Хлёде», как отсылающих и к причерноморской прародине, и к более позднему паннонскому периоду, является характерной чертой эпической традиции. Сказители, переходя с места на место, привязывали древние сюжеты о героях к новым, знакомым им ландшафтам, создавая тем самым тот уникальный сплав истории и географии, который мы и наблюдаем в этом памятнике.

Прежде чем вновь обращаться к историческим параллелям, необходимо беспристрастно реконструировать сам сюжет «Песни о гуннской битве» (Hlödskviða) в том виде, в каком он предстает перед читателем «Старшей Эдды» и «Саги о Хервёр».

Центральным событием песни является война между готами и гуннами, спровоцированная династическим конфликтом внутри правящего рода Рейдготланда.

После смерти могущественного конунга Хейдрека (фигура, явно восходящая к историческому Эрманариху) его законный сын Ангантюр наследует престол Рейдготланда. Однако у Хейдрека остается еще один сын — Хлёд, рожденный от пленной дочери гуннского короля Хумли (некоторые исследователи идентифицируют этого персонажа, как Атиллу, но достойных аргументов тому нет; в своих примечаниях М. И. Стеблин-Каменский указывает на «Деяния Данов» Саксона Грамматика, где упоминается соответствующий образом персонаж Хумблус — сын первого датского короля Дана). Хлёд вырос при дворе своего деда в «Стране гуннов» (Хуналанд) и, подобно бастарду, не имеет равных прав на наследство, но, Узнав о смерти отца, он отправляется в Архейм, где Ангантюр справляет поминальную тризну. Гунн требует половину наследства короля:

«7. Я хочу половину наследия Хейдрека: доспехов, мечей, скота и приплода, сокровищ казны, жерновов скрипящих, рабов и рабынь с их ребятами вместе, и лес знаменитый, что Мюрквид зовется, на готской земле могилы священные» ...

Ангантюр, не желая делить отцовское царство, предлагает брату несметные богатства и даже треть «готской земли». Однако старый воспитатель и советник Ангантюра — Гицур Грютингалиди (в этом имени исследователи видят прямое указание на гревтунгов/остроготов) — произносит роковые слова:

«13. Щедро сулишь ты рабыни отродью, сыну рабыни, от князя рожденному. Этот ублюдок сидел на кургане, в то время как конунг наследство делил».

Оскорбленный Хлёд покидает пир. Его дед, гуннский король Хумли, воспринимает оскорбление внука («сын рабыни») как личное унижение и решает силой восстановить попранную честь.

В «Стране гуннов» начинается сбор невероятно большого воинства. Сага подчеркивает масштаб: в поход идут «все мужчины от двенадцати лет и старше», а также «двухлетние жеребцы». Войско Хлёда и Хумли достигает поистине эпических (и, разумеется, гиперболизированных) размеров — 33 полка, в каждом полку 5 тысяч, в каждой тысяче 13 сотен, в каждой сотне 4 десятка воинов. Армия гуннов пересекает пограничный лес Мюрквид и вторгается в пределы Рейдготланда.

Первой на пути гуннов встает Хервёр — сестра Ангантюра и Хлёда, воительница, защищающая южные рубежи страны. Её войско разбито превосходящими силами врага, сама Хервёр погибает.

Гонец приносит весть о гибели сестры и вторжении гуннов Ангантюру. Тот собирает свои силы. Именно Гицур берет на себя миссию вызвать врага на бой. Он едет в стан гуннов и с вызовом бросает в их сторону копьё:

«26. Зову я вас к Дюльгье, на Дунхейд зову, зови их в пределы Ёссурских гор; там готов дружины в битвах нередко победу и славу себе добывали».

Основное сражение длится восемь дней. Гунны превосходят готов численностью, но готы защищают свою свободу и родину, и к ним постоянно прибывают подкрепления. В решающий момент Ангантюр с родовым мечом Тюрвингом (по легенде, достав орудие из ножен, хозяин не мог уложить его обратно, пока не омоет клинок в крови) прорывает строй гуннов. В безумной резне братья сходятся лицом к лицу:

«Тут Хлёд пал, и конунг Хумли пал, и гунны обратились в бегство, а готы убивали их, и убитых было так много, что реки оказались запружены и вышли из берегов, и долины были заполнены мертвыми лошадьми и людьми и залиты кровью».

Ангантюр находит тело убитого брата и произносит скорбную речь, полную горечи и осознания неизбежности случившегося:

«31. Проклятье на нас: тебя я убил! То навеки запомнят; зол норн приговор!»

Ангантюр остается правителем. Гунны разгромлены, а отчизна осталась свободной.

Теперь, когда сюжетная канва «Песни о гуннской битве» реконструирована, неизбежно возникает вопрос: насколько эта грандиозная картина имеет отношение к исторической реальности? Исследователи уже давно обратили внимание на то, что за эпической оболочкой — гиперболизированными числами войска, чудесным мечом Тюрвингом, вмешательством рока — отчетливо проступают контуры вполне конкретных исторических событий [1, с. 53–55]. Речь идет, прежде всего, о битве при Недао (454 год н. э.), в которой объединенные силы германских племен (включая остроготов, гепидов, герулов, ругиев и скиров) нанесли сокрушительное поражение гуннам. Как убедительно показывает современная историография, именно в этом сражении следует искать историческую основу эпического конфликта, описанного в «Песни о Хлёде» [1, с. 57–59]. Это сражение стало переломным моментом в истории Европы V века: империя Аттилы, еще недавно внушавшая ужас и Риму, и варварам, рухнула. И если сопоставить ключевые узлы «Песни о Хлёде» с тем, что нам известно о битве при Недао из сочинений Иордана и других позднеантичных авторов, то сходство окажется более чем красноречивым [1, с. 60–62]. Перед нами — не плод чистой фантазии, а эпическая транспозиция реальной войны, переложенная на язык героического сказания и приуроченная к сакральным фигурам готского прошлого [1, с. 64–65].

Таким образом, «Песнь о гуннской битве», при всей своей эпической условности, донесла до нас главное: образ народа, который даже перед лицом смертельной угрозы не склоняет головы, а берется за меч и отстаивает свою землю и свободу. Готы — и в исторической реальности, и в героическом предании — с полным правом носят титул «народа-воина», завещанный им их легендарными предками. Но история редко благоволит даже самым доблестным. Разгромив гуннов при Недао и на время обретя долгожданную независимость, готы вскоре вновь оказались в водовороте Великого переселения народов. Основные их силы ушли на Запад, где им было суждено создать и потерять королевства в Италии и Испании. Однако на восточных рубежах Европы, в горном Крыму, еще долго теплилась искра готского мира. Там, вдали от бурь, сотрясавших континент, доживали свой век последние осколки некогда могущественного народа.

В VI веке византийский историк Прокопий Кесарийский писал о «стране Дори» (Dory), где живут готы, не пожелавшие следовать за Теодорихом в Италию [4, с. 51]. Долгое время это название оставалось лишь географической меткой. Но к концу XIV века здесь возникает политическое образование, которое вошло в историю под именем, полным сакрального смысла — Феодоро (Θεοδωρώ) [4, с. 71–72]. Этимология этого названия прозрачна и глубока: с греческого оно переводится как «Божий дар» или «Дар Бога». Выбор этого имени не случаен. К тому моменту крымские готы, в отличие от своих европейских сородичей-ариан, уже давно приняли православие византийского образца. Язык Вульфилы уступил место греческой литургии, а варварские «правды» — законам империи. Но, приняв чужую веру и письменность, они не растворились. Напротив, на основе горных крепостей («пещерных городов») и при поддержке греческого населения сложился новый, синкретичный этнос. Его столицей стал неприступный Дорос — крепость на горе с четырьмя мысами [4, с. 54].

Таким образом, Крымская Готия стала тем самым «ковчегом», где готский дух, облеченный в византийскую государственность и православную веру, просуществовал более тысячи лет [4, с. 18].

Долгое время считалось, что изолированное княжество прозябало в тени сначала Византии, а затем генуэзцев и татар. Однако исследования последних лет (в частности, анализ «Бархатной книги» и синодиков рода Головиных) показывают обратное [4, с. 128–131]. Князья Феодоро (династия, предположительно имевшая адыгские, аланские или даже готские корни) вели активную дипломатическую игру. Их главным преимуществом было положение «щита христианства» на южных рубежах. Именно здесь, в крымских горах, последние осколки православного мира искали союзников против натиска мусульманских держав: сначала татар, затем бесчисленных османов [4, с. 75–77].

Самые драматичные и одновременно обнадеживающие страницы этой дипломатии связаны с Русью. В 1472 году, когда великий князь Иван III женился на Софье (Зое) Палеолог, племяннице последнего византийского императора, его сопровождал князь Константин из «Мавнукского града» (так в летописях искаженно назвали Мангуп — тюркское название крепости Дорос) [4, с. 78]. Этого человека считают родственником правящей династии Феодоро. Позже он станет известен как преподобный Кассиан Углицкий, основатель монастыря на русском Севере.

Но наиболее интригующим эпизодом является сватовство самого Ивана III. Летописи сохранили сведения о переговорах боярина Никиты Беклемишева с князем Исааком («Исайко») из Феодоро. Речь шла о браке сына московского государя с мангупской княжной. Посредником выступал каффинский еврей Ходжа Кокос («Хозя Кокос») [4, с. 78]. Князь Исаак, чувствуя приближение грозы со стороны Османской империи, искал могущественного союзника на севере. Москва, в свою очередь, присматривалась к стратегическому плацдарму в Крыму. Это был последний шанс создать православную коалицию, способную остановить экспансию Мехмеда Завоевателя. Брак не состоялся из-за бурных событий 1475 года, но сам факт переговоров доказывает: маленькое готское княжество воспринималось на Руси как важный геополитический фактор и духовный форпост.

Султан Мехмед II, покоритель Константинополя, не мог оставить у своего тыла независимое христианское государство, некогда бывшее союзником последнего римского императора Константина XI Палеолога. Летом 1475 года огромная османская армада (по разным данным, до 370 кораблей) подошла к берегам Крыма. Падение генуэзской Каффы было делом нескольких дней. Затем настал черед «Божьего дара» [4, с. 79].

В октябре-декабре 1475 года разыгралась последняя трагедия готов. Князь Александр (брат того самого Исаака, свергнутый им, но вернувшийся с войском из Молдавии) возглавил оборону. В городе укрылись остатки гарнизонов, сицилийские наемники, присланные венгерским королем Матьяшем Хуньяди (легендарная личность, не только Венгерского, но и всего Европейского противостояния мусульманской агрессии Осман), и простые земледельцы из окрестных долин [4, с. 80–81]. Археологи до сих пор находят в слоях пожара 1475 года свидетельства отчаянного сопротивления: наконечники стрел, обуглившиеся балки, скелеты с разрубленными черепами.

За проявленное невероятно жестокое упорство, от завоевателей эта крепость удостоилась имени «Мангуп» (тюркское слово, закрепившееся позже, согласно мнению турецкого путешественника XVII века Эвлии Челеби с арабского переводится как «Злосчастный») [4, с. 303–304]. Гедик Ахмед-паша заплатил за этот штурм поистине чудовищную цену. Янычарский корпус — цвет османской армии, ту самую гвардию, перед которой трепетала Европа, — в буквальном смысле слова был положен под стены Дороса. По свидетельству турецкого историка Дженнеби, за время осады турки потеряли убитыми до 7 000 янычар. Другие источники называют цифру до 10 000 человек. Семь штурмов, последовавших один за другим, разбивались о ярость и мужество защитников. В какой-то момент действовавший корпус султанских рабов-воинов был практически полностью истреблён. Кровь лилась рекой, а крепость всё держалась. Говорят, что именно невосполнимые потери и бессмысленная жестокость, с которой была сломлена оборона, впоследствии стали одним из формальных поводов для опалы и казни самого Гедик Ахмед-паши в будущем [4, с. 80–81].

Но после османы применили военную хитрость, хорошо знакомую по осадам Константинополя. Сымитировав отступление, они выманили защитников из ворот. Когда же изнуренные голодом готы бросились к брошенным турецким позициям в надежде захватить продовольствие, в их ряды врезалась засадная конница. Ворвавшись вслед за отступающими в крепость, янычары устроили резню. Князь Александр был взят в плен и через некоторое время казнен в Стамбуле — ему отрубили голову. Его жена и дочери пополнили султанский гарем. Маленький сын был насильно обращен в ислам и «сделан турком» [4, с. 81, 144].

Польский историк Матвей Меховский, писавший вскоре после этих событий, с горечью констатировал гибель двух братьев-князей из Мангупа, назвав их «последними представителями готского народа и языка» [4, с. 124]. Феодоро пало. Так готы были истреблены.

Но разве это было поражением? С самого начала их пути, от заснеженных берегов Скандзы и туманных лагерей над Вислой до прожаренных солнцем скал Крыма, сама судьба этого народа была соткана из походного дыма и звона мечей. Поколение за поколением, битва за битвой: воин рождается лишь для того, чтобы однажды пасть в бою [4, с. 27–28]. В этом, а не в мирной праздности, видели они высшую доблесть. И когда в декабре 1475 года последние защитники Дороса, истекая кровью, бросились на турецкие ятаганы, они не бежали от смерти — они исполнили своё предназначение [4, с. 80].

Готы омыли свои знамёна не слезами позорной сдачи, а кровью лучших воинов султана. Так древний народ обрёл само бессмертие, не мифическую благодать, а подвиг, который достойно передать следующим поколениям:

«Гибнут стада, родня умирает, и смертен ты сам; но знаю одно, что вечно бессмертно: умершего слава» («Старшая Эдда: Речи Высокого» (Hávamál), стих 77).

Вечная слава воинству готскому.

Литература:

1. Зиньковская И. В. Готланд Эрманариха: остроготы в Восточной Европе на рубеже Древности и Средневековья. — Москва; Санкт-Петербург: Центр гуманитарных инициатив, 2018. — 464 с. — (Серия «MEDIAEVALIA»).
2. Исландские саги. Сага о Хервёр и Хейдреке / пер. с древнеисландского Т. Ермолаева. — [https://norroen.info/src/forn/hervor/ru.html]. — Режим доступа: свободный.
3. Старшая Эдда: песни о богах и героях / пер. с древнеисландского А. Корсуна; вступ. ст. А. Гуревича. — Москва: Художественная литература, 1975. — 430 с. — (Библиотека всемирной литературы; т. 9).
4. Кизилов М. Б. Крымская Готия: История и судьба. — Симферополь: БФ «Наследие тысячелетий», 2015. — 352 с., илл.