Автор: Рылова Кристина Юрьевна

Рубрика: 4. Художественная литература

Опубликовано в

V международная научная конференция «Современная филология» (Самара, март 2017)

Дата публикации: 06.03.2017

Статья просмотрена: 8 раз

Библиографическое описание:

Рылова К. Ю. Эстетика сюрреализма в репрезентации антиномий бытия: «Чёрная обезьяна» З. Прилепина [Текст] // Современная филология: материалы V Междунар. науч. конф. (г. Самара, март 2017 г.). — Самара: ООО "Издательство АСГАРД", 2017. — С. 22-26. — URL https://moluch.ru/conf/phil/archive/234/12023/ (дата обращения: 18.12.2017).



Статья рассматривает проявление сюрреалистической эстетики в романе З. Прилепина «Чёрная обезьяна». Центральное место отводится проблеме духовной стагнации героя, утратившего семейное единство и оказавшегося в ситуации экзистенциального тупика. Концептуальное значение в исследовании указанной проблематики отводится корреляции сюжетных линий в тексте.

Ключевые слова: З. Прилепин, «Чёрная обезьяна», внутренний кризис, утрата семейного единства, эсхатологические мотивы

«Роман З. Прилепина «Чёрная обезьяна», впервые опубликованный в 2011 году, был встречен критикой весьма неоднозначно. В частности, спорную оценку вызвала композиция произведения, в которой сочетаются две сюжетные линии: история главного героя, оказавшегося в экзистенциальном тупике, и повествование о детях-убийцах, представленное вставными новеллами. В. Курицын, А. Латынина, Р. Сенчин [3; 4; 7], склонны рассматривать подобный приём в качестве очевидной композиционной и идейной неувязки, демонстрирующей отсутствие единства романной структуры: «общая история склеивается неохотно», а «смысл в спешке расплывается» [3]. Другие, напротив, указывают на художественную целостность романа, архитектоника которого очевидным образом соотносится с проблематикой текста в целом (Л. Данилкин, Л. Калиниченко, А. Рудалёв, А. Татаринов) [1; 2; 6; 8], поскольку «здесь всё друг с другом увязано, зарифмовано и закольцовано» [1].

А. Рудалёв, в частности, отметил, что уже в первой главе автор «рассыпал символы и сигналы, которые будут проявляться и раскрываться на всём протяжении текстового пространства» [6]. А. Латынина считает такие символические детали и образы «тонкими ниточками», которые не способны связать «разрозненные части повествования» [4, с. 164]. Таким образом, дискуссионность вопроса очевидна, и его решение требует более детального рассмотрения прилепинского текста. Не претендуя на целостный анализ романа, обратимся к исследованию особенностей его структуры.

Абсолютное начало «Чёрной обезьяны» становится своеобразным смысловым центром, актуализирующим два взаимосвязанных ключевых мотива: «Когда я потерялся ‒ вот что интересно… Бредёшь, за собой тянешь нитку, истончаешься сам, кажется, вот-вот станешь меньше иголочного ушка, меньше нитки, просочившейся туда и разъятой на тысячу тонких нитей — тоньше самой тонкой из них <…>» [5, с. 5].

Во-первых, художественной реализации требует заявленный мотив потерянности: герой утрачивает жизненные ориентиры и находится в состоянии глубокого внутреннего кризиса. Это обусловливает поэтику броуновского движения в композиционном строении «Чёрной обезьяны».

Во-вторых, в приведенной цитате отражён мотив поиска связующей нити ‒ неких первопричин, объясняющих ситуацию бытийного тупика и ариадниной нити для выхода из лабиринта. Но «таких событий всё больше, они уже не вмещаются в одну жизнь, жизнь набухает, рвёт швы, отовсюду лезет её вновь наросшее мясо» [5, с. 59], поэтому интенции хаоса в романе Прилепина получают больше прав.

Безымянный прилепинский герой на протяжении всего текстового пространства мучительно пытается сложить происходящие события в «чёткий рисунок» [5, с. 280], в единую картину: «Вся эта двухнедельная круговерть — она должна разбираться на составляющие, как формула! Должна иметь одну внятную мелодию, которую просто надо уловить и разложить по нотам» [5, с. 275]. Условно говоря, цель самоанализа в романе — создать партитуру хаоса. А. Рудалёв обращает внимание на двойственность прилепинского героя, одна часть которого «едва идёт по жизни, плутает», а другая «пытается, по мере сил, осмыслить, увидеть цельную картину этого движения» [6]. Концептуальное значение в этой связи обретает параллелизм ситуаций, возникающий между детскими воспоминаниями и вставными новеллами: ретроспекция в этом контексте становится попыткой преодоления героем негативного опыта.

Ориентация на музыкально-смысловую соотнесённость сюжетных линий в повествовании подчёркивается рефреном «хоть бы кто-нибудь пришёл и убил нас всех», артикулированным в романе трижды. Сначала эту фразу «чужим, невыносимым» [5, с. 121] голосом повторяет мать из новеллы о напавших на древний город «недоростках», затем её произносит героиня эпизода об африканских детях-убийцах и, наконец, эти слова в финале произведения шепчет жена главного героя, оказавшаяся в психиатрической больнице.

Воспроизводится фраза в контексте общей для всех трёх случаев ситуации утраты семейного единства, когда отец, погружаясь в грязь окружающей действительности, становится предателем по отношению к своей семье. Так, сын героя первой вставной новеллы узнаёт о том, что отныне его отец «работает при нечистотной канаве» и «свои монеты тратит на рабынь» [5, с. 121]. Во второй новелле отец отвергает своего незаконного сына и «привозит из города» [5, с. 179] дурную болезнь, которой заражает жену. Непреодолимое отчуждение главного героя от супруги толкает его к «нескладёхе» Альке, в результате чего он теряет собственных детей. Символичен эпизод, в котором герой ломает построенный детьми домик, «где живут мама и папа» [5, с. 52]. И несмотря на то, что в дальнейшем он стремится не потерять ни одной детали конструктора, ничего собрать из «разноцветных руин» [5, с. 217] так и не удаётся. Это иллюстрации или умозрительные примеры, которые проигрываются, чтобы их избежать?

Как отмечает А. Татаринов, «в «Чёрной обезьяне» основой является не событие, а непрояснённое, муторное состояние и ощущение, что необходим некий стержень, который позволит прервать падение персонажа» [8]. Собственно, с этого «падения» и начинается роман. В детстве, увидев мистическую старуху в чёрном, герой «ссыпался с дерева, оставив клочья белой кожи на хлёстких, корябистых ветках» [5, с. 6]. В юности, чтобы избежать службы в армии, «нырнул головой об асфальт» [5, с. 97]. Само пространство, в котором разворачиваются основные события, предстаёт как преисподняя, в которую погружается герой: «Август, август, откуда ж ты такой пропечённый и тяжкий выпал, из какой преисподней» [5. с. 66]: «на куполах церквей можно жарить мясо или глазунью» [5, с. 89], а деревня напоминает «пережаренный пирог» и «пахнет кислой жжёной капустой» [5, с. 75].

Критик А. Рудалёв приходит к выводу о том, что для прилепинского героя «вопрос преодоления уже не ставится», «происходит только фиксация падения в скважину» [6]. Итогом рефлексии героя становится убеждение в природной подлости человека: «Я вспомнил одни, потом другие, затем третьи свои дурные поступки — подлые, отвратительные, гадкие, ‒ и в одну секунду стало ясно, что в том, где нас не застали, включив белый свет и указав пальцем, мы не раскаиваемся никогда. Спим со своей подлостью в обнимку: хоть какая-то живая душа рядом, хоть кто-то тихо греет душу» [5, с. 156].

Череда этих поступков соотносится в сознании героя с детским воспоминанием о хаотичном движении отвратительных опарышей на теле мёртвой свиньи: «Влезли в кусты, Гарик вытолкнул меня вперёд, я увидел мёртвую свинью, кажется, она была без головы, я не успел рассмотреть — сразу отвернулся. На свинье, на её теле, на боку почти ровным кругом, густой нашлёпкой копошились несколько сотен опарышей. Они шевелились непрестанно, и это шевеленье…» [5, c. 238].

В осмыслении реальности ведущей в прилепинском тексте становится категория ужасного, актуализирующая эсхатологические мотивы, связанные с идеей возмездия, Страшного суда. «Кошмарным образом отложенных последствий» [1] происходящего становятся в романе дети. По Прилепину, в сознании «ангельской природы» [5, с. 15] ребёнка представление о категориях добра и зла изначально отсутствует. Показателен ретроспективный эпизод, описывающий игру в войну с пластмассовым зайцем: «Заяц играл с другими игрушками — видимо, солдаты ещё были, большие, прямые, бестолковые. Почему-то мне было всё равно, что огромные зайцы воюют с солдатами, ‒ никаких моих представлений о мире это не нарушало» [5, с. 39]. Упоминание о том периоде связано с воспоминанием о живших на крыше дома голубях, традиционно олицетворяющих мир и гармонию.

Грязь окружающей действительности ребёнок постигает через мир взрослых. Символическое наполнение получает сцена, в которой герой наблюдает за тем, как мальчик лижет грязный поручень в электричке: «Повернувшись спиной к родителям, встав коленками на лавку, он лизал железный поручень, и делал это довольно долго. Всю мерзость, которую перенесли на своих потных руках прошедшие сквозь наш вагон, мальчик уже пожрал» [5, с. 64].

В дальнейшем мы сталкиваемся с не менее знаковым эпизодом, где «молодая некрасивая девка» просит отца «пожечь» в печи слепых и писклявых котят: «Девка опустила подол, котята высыпались на вкривь и вкось разбросанные возле печки дрова <…> Мужик открыл заслонку и стал по одному забрасывать котят в огонь» [5, с. 77]. Дети у Прилепина ‒ те же слепые котята, неспособные защититься от жестокой реальности. Неслучайно, наблюдая за ребятами из-за забора детского сада, герой про себя сравнивает их с «двуногим кутёнком» [5, с. 240]. Во вставной новелле о древнем городе есть упоминание о том, что отцы жестоких «недоростков» «мягкие, как гнилые яблоки» [5. с. 136], очевидно именно поэтому сами дети становятся «страшнее любых отцов» [5, с. 136]. Ребёнок не способен сознательно сопротивляться негативному опыту, в результате чего накопленное «взрослое» рано или поздно вытесняет его «ангельскую природу». Это противоборство обуславливает поэтику антиномий в романе: детского и взрослого, чёрного и белого, добра и зла.

Предпочитавший в детстве другим игрушкам белого зайца, сыну и дочери герой преподносит чёрную обезьяну, длиннорукую и безобразную, случайно купленную в магазине по дороге к любовнице. Немаловажно, что отец дарит её после окончательной размолвки с женой, уход которой обнаруживает по всей квартире «плотные сгустки пустоты» [5. с. 154].

В «чёрную обезьяну» превращается один из детей во вставной новелле о захвативших город «недоростках»: «Мальчик зажмурился, но всё равно успел заметить, как лицо одного человека стало чёрным… а когда смола стекла, на пористой, как сыр, голове остались смотрящие в пустоту два глупых, выпученных, словно бы обезьяньих глаза» [5, с. 130].

Во второй новелле армия обезумевших детей-убийц командир Господу Видней напрямую сравнивает с «шустрыми обезьянами»: «Шустрые вы обезьяны, ‒ сказал он совсем незлобно. — Возьмите еды с собой и отправляйтесь на улицу. Если сюда приедет полицейская машина ‒ расстреляйте её» [5. с. 189]. Происходящее расценивается ими в парадигме игры, и даже человеческие жертвы становятся забавой. Так, тело убитого охранника представляется в какой-то момент той самой чёрной обезьяной: «Перепрыгнув через мёртвого врача, мы с Президентом первыми ворвались в коридор. Там был охранник, он сразу кинул оружие перед собой, но никто на это не обратил внимания. Пока мы стреляли в него, он сначала обратился в обезьяну, потом в жабу, потом умер и начал таять» [5, с. 188].

В этой связи стоит обратить внимание на мотив потери человеческого, актуализированный в одном из эпизодов романа, в котором солдат рассуждает о судьбе белой рабыни: «Эта женщина тоже ходила в пурпуре, она имела прислугу, а теперь она ходит в общую лохань на виду у всех. Скоро она перестанет стесняться себя и будет вести себя хуже, чем обезьяна» [5, с. 118].

Неслучайно в сознании героя всплывает детское воспоминание о человекоподобной собаке, умеющей улыбаться и произносить отдельные звуки: «Шершень был дворнягой, умел улыбаться и произносить слово “мама” <…> “Мама” он произносил, когда зевал, ‒ как-то по-особенному раскрывалась тогда его огромная чёрная пасть, и издаваемый звук неумышленно и пугающе был схож с человеческим словом» [5, с. 60]. Зеркальное отображение этот образ получит и во вставной новелле: «У мальчика возле дома жила большая собака. Она разевала огромную чёрную пасть, и вдруг раздавалось: «Мама» [5, с. 124].

Именно тогда герой совершает своё первое сознательное предательство. «В страсти по новому псу» он избавляется от надоевшего Шершня, оставляя его одного на незнакомой станции [5, с. 63]. Этот поступок позже идентифицируется им самим как подлость, свойственная исключительно миру взрослых: «Я затаился. В ту минуту во мне поселился взрослый человек, тать, подлец, врун» [5, с. 62].

Но с бессознательной жестокостью мальчик сталкивается гораздо раньше, «бредя за старшими без всякой мысли в голове» [5, с. 41]. Герой становится свидетелем жестокого убийства старшими товарищами беззащитных голубей, оказавшихся в ловушке: «Серый с серьёзным лицом работал прутом, и если попадал в летящую птицу — голубь замертво падал, неестественно вывернув крылья и топорща коготки. Я изредка взмахивал руками, изображая, что занят тем же самым» [5, с. 43]. После совершённого мальчик долго смотрит на свои дрожащие руки, подавляя острое желание их укусить.

Показательно, что этот эпизод также проецируется на вставную новеллу об африканских детях: «Президент умел ловить птиц, и потом мы вытягивали из них перья, считая на пальцах, сколько перьев нужно потерять птице, чтобы она догадалась умереть» [5, с. 180]. Позже также безжалостно дети расправляются с людьми: «В палатах недоростки срывали с больных маски… или вынимали из тел трубки, вставленные некоторым куда-нибудь в живот, а потом опять вставляли… или выдирали иглы, воткнутые в вены затем, чтобы залить по прозрачным проводам в тела больных нужную им воду. Мы смотрели, что будут делать больные без своих трубок и масок, а потом стреляли в них» [5. с. 188].

Сюжетно обыгрывается автором образное выражение «дети — цветы жизни». Так, головы «недоростков» во время штурма древнего города украшают венки из свежих цветов, а африканские подростки выбирают для себя цветные рубашки. Мучимый страшными кошмарами с детьми-убийцами как главными действующими лицами, герой разбивает стоящий на подоконнике горшок с цветком. Связь с собственными детьми отныне безвозвратно утрачена. Отец больше не способен защитить их от губительного влияния жестокой реальности, соответственно, становится потенциальным виновником преждевременного взросления: его ребёнок перестаёт быть ребёнком.

В конце романа герой предпринимает попытку восстановления этого единства, желая усыновить больного сына убитой проститутки Оксаны. Но мальчик отказывается от подаренных деталей конструктора, из которых так и не удаётся восстановить домик, «где живут мама и папа» [5, с. 52], а его бабушка констатирует духовную гибель героя, окончательно превратившегося в чёрную обезьяну: «Ты сюда шёл ‒ руки висят, кожи не видать, весь чёрный и будто в шерсти: зверь лесной» [5, с. 278].

Заканчивается роман сюрреалистической описанием «внутреннего ада», в котором в сознании лишённого рассудка героя, наконец, складывается общая картина первопричин бытийного тупика: «Пахло кислым молоком, больницей, дохлой собачатиной, старым голубиным помётом, человеком <…> Где-то неподалёку бесслёзно ныл ребёнок, еле-еле, словно от голода, словно от ужаса, тоскливо и непрестанно» [5, с. 284]. Для того чтобы потерять в себе человека и превратиться в чёрную обезьяну, достаточно пойти на компромисс с собственной совестью, а последствия — страшны и необратимы.

Литература:

  1. Данилкин Л. Чёрная обезьяна. Лучший роман З. П. [Электронный ресурс]. — URL: http://prilepin-ru.livejournal.com/40713.html (дата обращения: 25. 02. 2017).
  2. Калиниченко Л. А. Мифопоэтика произведений З. Прилепина (на примере романов «Чёрная обезьяна» и «Патологии») // Филологические науки. Вопросы теории и практики. — 2015. ‒ № 7 (49). — С. 83–86.
  3. Курицын В. В бочке дегтя. О романе З. Прилепина «Чёрная обезьяна» [Электронный ресурс]. — URL: http://zaharprilepin.ru/ru/pressa/smi-o-romane-chjornaja-obezjana/odnako2.html (дата обращения: 25. 02. 2017).
  4. Латынина А. «Даже уж не знали, за что похвалить…» К рассуждениям по поводу романа Захара Прилепина «Чёрная обезьяна» // Новый мир. ‒ 2011. — № 10. ‒ С. 158–165.
  5. Прилепин З. Чёрная обезьяна. — М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.
  6. Рудалёв А. Апокалипсис уже наступил… [Электронный ресурс]. — URL: http://magazines.russ.ru/ural/2011/9/ru13.html (дата обращения: 25. 02. 2017).
  7. Сенчин Р. Два в одном [Электронный ресурс]. — URL: http://old.litrossia.ru/2011/22/06221.html (дата обращения: 25. 02. 2017).
  8. Татаринов А. Прилепин и Шаров [Электронный ресурс]. — URL: http://zaharprilepin.ru/ru/pressa/smi-o-romane-chjornaja-obezjana/parus.html (дата обращения: 25. 02. 2017).
Основные термины (генерируются автоматически): Прилепина «Чёрная обезьяна», главного героя, Электронный ресурс, дата обращения, вставной новелле, чёрную обезьяну, сознании героя, прилепинского героя, романе З, «Чёрная обезьяна» З, духовной стагнации героя, двойственность прилепинского героя, история главного героя, прилепинского героя «вопрос, отчуждение главного героя, жена главного героя, бытийного тупика, вставными новеллами, Безымянный прилепинский герой, лишённого рассудка героя.

Ключевые слова

внутренний кризис, З. Прилепин, «Чёрная обезьяна», утрата семейного единства, эсхатологические мотивы

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос