Современная тенденция информатизации общества имеет как позитивные, так и негативные проявления. Как отмечает А. В. Токолов, «современные технологии, основанные на технологиях искусственного интеллекта, способны создавать крайне реалистичные видеозаписи, аудиофайлы, рукописные документы, что ставит под сомнение достоверность представленных доказательств» [1, с. 208]. В этих условиях проблема ответственности за распространение недостоверной информации — и, в частности, за такие действия пользователей социальных сетей, как лайк и репост, — приобретает особую остроту, поскольку правоприменитель сталкивается с необходимостью доказывать умысел в среде, где грань между ошибкой и злонамеренной дезинформацией становится всё более размытой.

Масштабы проблемы придают ей не только доктринальный, но и практический характер. Как подчёркивает А. Е. Канакова, «актуальность исследования обусловлена экспоненциальным ростом масштабов фейковизации контента, использованием алгоритмических инструментов манипуляции и отсутствием эффективных механизмов противодействия дезинформации в трансграничном формате» [2]. При этом, как справедливо указывает Е. И. Потапенко, «грань между свободным выражением мнения и уголовно наказуемым деянием в сети Интернет сегодня как никогда размыта. С одной стороны, технологические возможности для выражения мнения стали безграничными, с другой — правовые границы этого выражения оказались более жёсткими и сложными, чем в офлайн-среде» [3]. Это противоречие особенно ярко проявляется при квалификации действий пользователей по ст. 13.15 КоАП РФ.

К негативным проявлениям информатизации можно отнести возникновение новых видов преступности либо приобретение уже знакомыми новых проявлений [4, с. 50]. То же самое можно сказать и об административных правонарушениях в сети Интернет, которые находятся на грани свободного выражения мнения и противоправной деятельности, нарушающей права и законные интересы граждан, общества и государства. В частности, в последнее время распространённым деструктивным явлением стали фейковые новости, то есть распространение заведомо недостоверной информации (дезинформации) в сети Интернет, на телеканалах и в медийном поле под видом достоверных сообщений. Данные новости направлены на введение в заблуждение населения и пользователей для политической, финансовой или идеологической выгоды.

Одной из норм, ограждающих население от манипулирования его сознанием и причинения вреда охраняемым общественным отношениям, является ст. 13.15 КоАП РФ «Злоупотребление свободой массовой информации». Основной состав сформулирован в её части 9: распространение в средствах массовой информации, а также в информационно-телекоммуникационных сетях заведомо недостоверной общественно значимой информации под видом достоверных сообщений, создавшее угрозу причинения вреда жизни и (или) здоровью граждан, имуществу, угрозу массового нарушения общественного порядка и (или) общественной безопасности либо угрозу создания помех функционированию или прекращения функционирования объектов жизнеобеспечения, транспортной или социальной инфраструктуры, кредитных организаций, объектов энергетики, промышленности или связи, если эти действия лица, распространяющего информацию, не содержат уголовно наказуемого деяния. Последующие части устанавливают повышенную ответственность: часть 10 — за распространение такой информации, повлекшее создание помех функционированию перечисленных объектов, либо за повторное совершение правонарушения, предусмотренного частью 9; части 10.1 и 10.2 — за распространение юридическими лицами заведомо недостоверной информации об обстоятельствах, представляющих угрозу жизни и безопасности граждан, а в части 10.2 — за распространение, повлекшее смерть человека, причинение вреда здоровью или имуществу и иные тяжкие последствия; часть 11 — за повторное совершение правонарушений, предусмотренных частями 10, 10.1 или 10.2. Таким образом, именно ч. 9 ст. 13.15 КоАП РФ описывает само деяние, а остальные части вводят квалифицированные и специальные составы. При применении данной нормы выявлены неточности, на которые указывают учёные-юристы.

Дискуссионным остаётся и правовое значение действий пользователя — лайка, репоста, комментария. Эти понятия не определены в законодательстве, а их роль при квалификации не имеет единообразного толкования. Лайк и репост сами по себе не образуют состава правонарушения: в качестве доказательств они чаще всего приобщаются к материалам дела как косвенные доказательства умысла. Это создаёт определённый риск: отсутствие самостоятельного правового значения таких действий не всегда учитывается правоприменителем, хотя оснований полагать, что пользователь выразил негативную позицию или умышленно распространил дезинформацию, может не быть. Часто «реакции» в сети являются ошибочными или из большого количества толкований новости пользователь выбрал ту, которая не несёт негативного характера.

В проблематике данной темы можно выделить несколько аспектов. Во-первых, репост и лайк оцениваются как полноценное распространение информации, и это возлагает на пользователя ответственность за чужой контент. Во-вторых, данные действия занимают промежуточную позицию в праве: они не могут самостоятельно указывать на совершение противоправного деяния, но способны выступать выражением одобрения или поддержки распространяемой информации. В-третьих, широкие (оценочные) формулировки диспозиции ст. 13.15 КоАП РФ создают возможности расширительного толкования как для правоприменителя, так и для пользователя и могут уясняться ими разными способами, что порождает разногласия относительно применения нормы.

По данной теме существует множество противоречивых доктринальных позиций. Один подход исходит из того, что вопрос об ответственности должен решаться в строгом соответствии с установленными формами вины: административное правонарушение может быть совершено как умышленно, так и по неосторожности (ст. 2.2 КоАП РФ). Так, Д. В. Осинцев, анализируя проблемы юридической техники при описании составов административных правонарушений, отмечает, что в административных и судебных актах «часто встречается расхожая фраза об установлении виновности лица... вследствие пренебрежительного отношения к исполнению требований законодательства», которая носит неопределённый характер и может привести к принятию необоснованных решений [5]. Применительно к распространению заведомо недостоверной информации это означает следующее: признак «заведомо» в ч. 9 ст. 13.15 КоАП РФ указывает на умышленную форму вины, поэтому сам факт непроверенного репоста не освобождает пользователя от ответственности, если по обстоятельствам дела он должен был и мог проверить информацию (ч. 2 ст. 2.2 КоАП РФ); вместе с тем там, где состав требует умысла, привлечению к ответственности должно предшествовать его доказывание.

Примером, подтверждающим необходимость доказывания умысла, служит дело МАУ «ТРК «Пыть-Яхинформ» [6]. Мировой судья признал телерадиокомпанию виновной по ч. 10.1 ст. 13.15 КоАП РФ за распространение видеосюжета о невозможности проведения дезинфекции автотранспорта в условиях пандемии, назначив штраф. Однако суд Ханты-Мансийского автономного округа — Югры отменил постановление мирового судьи и вернул дело на новое рассмотрение, указав, что обязательный признак состава — прямой умысел — не доказан, а сотрудники редакции не сомневались в достоверности информации, полученной непосредственно от работника предприятия. Суд пришёл к выводу, что приведённые обстоятельства в совокупности не позволяют сделать однозначный вывод о наличии в действиях телерадиокомпании состава административного правонарушения [7]. Данный пример судебной практики подтверждает, что даже на уровне региональных судов признаётся необходимость доказывания умысла. В этой связи правоприменителю следует закрепить условия признания деяния противоправным, не сводя основания ответственности к невнимательности и пренебрежительности.

Уточняющий характер по отношению к позиции Д. В. Осинцева имеет подход А. В. Токолова: репост из сомнительного источника может быть следствием невнимательности, а не умысла, поэтому следует чётко разграничить умышленную дезинформацию, непроверенные данные и оценочные суждения. Сложность доказывания умысла заключается в том, как отличить злонамеренный фейк от ошибки или интерпретации. Если Д. В. Осинцев акцентирует внимание на юридической технике описания составов административных правонарушений, то А. В. Токолов смещает фокус на соотношение мер борьбы с дезинформацией и конституционных прав: борьба с фейками является необходимой задачей государства, но её решение не должно подрывать демократические принципы, а должно опираться на баланс между защитой общественных интересов и соблюдением конституционных прав граждан в цифровой среде [1, с. 210].

С этим подходом согласуется практика по делам о фейках в контексте специальной военной операции: гражданин был привлечён к ответственности за публикацию в комментарии под постом неподтверждённой информации о количестве погибших и объектах, подвергшихся ударам. Суд кассационной инстанции указал, что правонарушитель достоверность приводимых сведений не проверил, а страница пользователя была доступна неограниченному кругу лиц [8]. Иными словами, суды опирались не только на сам факт распространения, но и на отсутствие попытки проверить информацию: заведомость выводилась из совокупности обстоятельств, а не из одного лишь факта публикации.

Приведённые примеры показывают, что суды балансируют между недопустимостью привлечения пользователя за неосторожный репост и необходимостью государства реагировать на реальное распространение дезинформации. Отсутствие чётких критериев на этом балансе сказывается прежде всего: решение в спорных случаях принимается не по установленным правилам, а по усмотрению конкретного судьи. Полное отсутствие регулирования может привести к распространению деструктивной информации в общий доступ, но чрезмерное ограничение приведёт к неоправданному сужению пространства для выражения общественного мнения и дискуссии [6, с. 30].

Ориентиром для правоприменителя может служить и позиция Верховного Суда РФ. Применительно к уголовной ответственности за преступления экстремистской направленности Пленум Верховного Суда РФ разъяснил, что сами по себе лайки и репосты не могут быть поводом для возбуждения дела: при оценке действий пользователя необходимо исходить из совокупности обстоятельств — формы и содержания размещённой информации, её контекста, наличия комментариев, сведений о деятельности пользователя до и после размещения информации, частоты и продолжительности её размещения [9]. Полагаем, что данный подход, выработанный для уголовно-правовой оценки сетевого поведения, логично распространить и на квалификацию административных правонарушений по ст. 13.15 КоАП РФ.

Для привлечения к ответственности по данной статье необходим комплексный анализ социальной сети пользователя, поиск иных данных, которые прямо или косвенно будут указывать на его противоправный умысел (сохранённые изображения, видеоматериалы, отметки «Нравится», другие репосты, «друзья» и подписчики, находящиеся в той или иной социальной сети и разделяющие противоправные взгляды автора). Единичный «лайк», «репост» или «комментарий» сами по себе, без совокупности иных обстоятельств — осведомлённости лица о характере распространяемой информации, системности однотипных действий, контекста размещения, — не могут служить основанием для возбуждения дела об административном правонарушении.

Предложения по совершенствованию регулирования не должны сводиться к закреплению дефиниций сетевых неологизмов: перечень «лайк», «репост», «комментарий» стремительно устаревает, тогда как новые способы сетевого взаимодействия — реакции, пересылки, контент, размещаемый с использованием систем искусственного интеллекта, — подпадают под те же признаки распространения информации. Универсальным ориентиром служит уже закреплённое в ст. 2 Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» понятие «распространение информации» — действия, направленные на получение информации неопределённым кругом лиц или передачу информации неопределённому кругу лиц: под него подпадают любые действия пользователя, делающие сведения доступными неограниченному кругу лиц. Соответственно, совершенствование регулирования должно идти не по пути перечисления терминов, а по пути закрепления критериев, применимых к любой форме сетевого поведения: осведомлённости лица о характере распространяемой информации, системности однотипных действий, контекста размещения.

В завершении отметит, что надлежащим уровнем закрепления указанных выше оценочных критериев представляется не КоАП РФ, а разъяснения Пленума Верховного Суда РФ — по аналогии с постановлением от 20 сентября 2018 г. № 32, выработавшим совокупностный подход применительно к экстремистским преступлениям. Для правоприменителей целесообразно установить требования о комплексном анализе профиля пользователя, который подозревается в совершении правонарушения, с выявлением системности совершения однотипных противоправных действий (сохранённые изображения, другие репосты, подписки), что согласуется с подходом о накопительном эффекте правонарушений, обоснованным Д. В. Осинцевым [10]. Ещё одним направлением выступает усовершенствование системы внутреннего контроля на цифровых площадках и уточнение критериев разграничения административной (ст. 13.15 КоАП РФ) и уголовной (ст. 207.1–207.3 УК РФ) ответственности за дезинформацию. Это поспособствует фильтрации вредоносного контента без радикального ограничения прав пользователей и поддержанию баланса между защитой общественных интересов и соблюдением конституционных прав граждан в цифровой среде.

Литература:

1. Токолов А. В. Юридическая ответственность за распространение фейков: границы допустимого регулирования в демократическом обществе // Криминологический журнал. 2026. № 1. С. 208–211.
2. Канакова А. Е. Право на достоверную информацию в сети Интернет: вызовы фейковизации и пути решения // Российско-азиатский правовой журнал. 2025. № 1. С. 43–49.
3. Потапенко Е. И. Правовые границы выражения мнения в цифровой среде: репост, лайк, эмодзи в контексте юридической ответственности // Молодой учёный. 2025. № 50 (601). С. 438–441.
4. Литвин И. И. Особенности противодействия экстремистской идеологии в контексте «электронного государства» // Ученые записки Казанского юридического института МВД России. 2021. № 1 (11). С. 50–54.
5. Осинцев Д. В. Субъективная сторона административного правонарушения: умысел, неосторожность или нечто иное? // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2023. № 4. С. 119–125. DOI: 10.52452/19931778–2023–4-119.
6. Балекина В. М. Соотношение административной ответственности за распространение заведомо недостоверной информации и правовых гарантий свободы слова и массовой информации // Административное и муниципальное право. 2021. № 6. С. 21–31.
7. Решение суда Ханты-Мансийского автономного округа — Югры от 2 августа 2021 г. по делу № 12–440/2021 // СПС «КонсультантПлюс».
8. Постановление Третьего кассационного суда общей юрисдикции от 28 августа 2023 г. № 16–4830/2023 // СПС «КонсультантПлюс».
9. О внесении изменений в постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 28 июня 2011 года № 11 «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности»: постановление Пленума Верховного Суда РФ от 20 сентября 2018 г. № 32 (в ред. от 28 октября 2021 г.) // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2018. № 12.
10. Осинцев Д. В. Административная ответственность за дискредитацию деятельности органов государственной власти // Сибирское юридическое обозрение. 2023. Т. 20, № 4. С. 355–366.