Введение

В последние десятилетия в психологии произошёл заметный сдвиг в сторону изучения самых ранних этапов онтогенеза. Всё больше исследователей сходятся во мнении, что период от зачатия до первых недель после рождения имеет не просто биологическое, но и глубокое психологическое значение. Этот интерес питается сразу несколькими научными течениями. Во-первых, антропологическая оптика позволила по-новому взглянуть на досознательные стадии, увидев в них фундамент для будущих личностных образований. Во-вторых, прорывы в области нейронаук и эпигенетики предоставили убедительные доказательства того, что внутриутробная среда оставляет материальный след в формирующемся мозге и системах стресс‑реагирования. В-третьих, превентивная логика современной психологии закономерно выводит перинатальный этап на передний план как мишень для ранних профилактических воздействий.

Однако при обилии эмпирических фактов остаётся не до конца ясным, как именно перинатальные неблагополучия — например, хронический стресс матери, осложнения в родах или оперативное родоразрешение -превращаются в устойчивые психологические трудности во взрослом возрасте. В ряде лонгитюдных работ показана связь низких баллов по шкале Апгар с повышенной вероятностью шизофренических расстройств, аффективных патологий и тревожных состояний. Аналогичные закономерности установлены для материнской тревоги и депрессии во время беременности: их последствия прослеживаются вплоть до подросткового периода и проявляются в виде гиперактивности, эмоциональной нестабильности и когнитивных задержек [16].

При всём этом важно подчеркнуть: ни один перинатальный фактор не действует как фатальный приговор. Пластичность мозга и последующий семейный контекст способны в значительной степени смягчить или даже нивелировать исходные риски. Именно поэтому цель данной работы — не просто обобщить известные данные, а выстроить концептуальную схему, где ранняя привязанность и ментализация родителей выступают центральными медиаторами. Такая модель позволяет объяснить, почему при сходных перинатальных анамнезах одни дети демонстрируют высокую резильентность, а другие — уязвимость к психопатологии.

1. Каналы трансляции материнского опыта: от биохимии к психике

Беременность — это не просто биологический процесс, но и уникальное психоэмоциональное состояние, в котором мать и плод образуют единую функциональную систему. Как справедливо отмечали Д. Винникотт и Г. Г. Филиппова, внутриутробный период — это время, когда формируется не только телесная связь, но и «психологическая платформа» для будущих отношений [17; 8]. Эмоциональный фон матери, её гормональный профиль и даже её телесные ощущения становятся той средой, в которой ребёнок делает свои первые «открытия» о мире — будет ли он безопасным, предсказуемым или, напротив, хаотичным и угрожающим [14].

Передача влияния происходит по нескольким взаимосвязанным траекториям. Биохимический путь — самый прямой: стрессовые гормоны (кортизол, катехоламины) легко проходят через плацентарный барьер. Когда мать переживает хронический, неподконтрольный стресс или страдает от клинической депрессии, плод оказывается в среде с постоянно завышенным уровнем кортизола. Это приводит к гиперстимуляции гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси (ГГНО), что «настраивает» организм будущего ребёнка на режим повышенной готовности к угрозе. Примечательно, что плацента, как показывают исследования, не является пассивным фильтром: фермент 11β‑HSD2 частично инактивирует материнский кортизол, однако при воспалительных процессах или длительном дистрессе его активность снижается, и воздействие на плод усиливается.

Сенсорный канал подключается уже со второго триместра. Плод различает звуки (особенно материнский голос), улавливает вкусовые оттенки амниотической жидкости (зависящие от рациона матери) и получает тактильные ощущения от движений собственного тела. Классический эксперимент ДеКаспера и Файфера (1980) убедительно показал, что новорождённые узнают и предпочитают не просто голос матери, а конкретную сказку, которую она читала в последние месяцы беременности [4, с. 1175]. Эти ранние слуховые впечатления закладывают основу для последующего распознавания близкого взрослого и создают базу для речевого развития.

Аффективно-коммуникативный канал — возможно, самый тонкий. Ребёнок, разумеется, не понимает смысла слов, но он «считывает» общее эмоциональное состояние матери через комплекс телесных изменений: учащение пульса, колебания мышечного тонуса, вибрации голоса. Длительные переживания страха, тоски или, наоборот, радости и покоя оставляют в психике плода эмоциональные импринты — неосознаваемые предрасположенности к сходным аффективным реакциям. Г. Г. Филиппова вводит для этого понятие «доминанты беременности» — целостной психофизиологической установки, которая окрашивает весь гестационный период. Если доминанта негативная (беременность воспринимается как болезнь или обуза), то ранний опыт ребёнка качественно отличается от того, что возникает при позитивной доминанте (беременность как счастье и творчество) [8, с. 112].

К этим трём классическим каналам в последнее время добавляют ещё два. Нутритивный и микробиомный аспекты: дефицит йода, железа, омега‑3 жирных кислот связывают с риском когнитивных нарушений и СДВГ. Кроме того, накапливаются данные о том, что кишечный микробиом матери и воспалительные процессы могут влиять на нейроразвитие плода, потенциально повышая уязвимость к расстройствам аутистического спектра и шизофрении [11]. Все эти каналы действуют не изолированно, а в тесном переплетении, создавая у плода не столько конкретные воспоминания, сколько базовые схемы отношения к миру и к собственным внутренним состояниям.

2. Эпигенетика и нейробиология: как ранний опыт «записывается» в теле

Наиболее весомые аргументы в пользу долгосрочного влияния перинатальной среды поставляет эпигенетика. Оказалось, что материнский стресс, депрессия, курение или неполноценное питание могут изменять метилирование ДНК в генах, регулирующих стресс‑ответ (NR3C1, CRH), серотониновую передачу (SLC6A4), дофаминовую систему (DRD2, DRD4) и нейропластичность (BDNF). Эти модификации не меняют саму генетическую последовательность, но «включают» или «выключают» гены, подстраивая физиологию под те условия, которые прогнозировались на основе материнского опыта [12, с. 1165]. В благополучной постнатальной среде такая «преднастройка» оказывается избыточной: она приводит к гиперреактивности ГГНО и повышенной чувствительности к стрессорам, что в свою очередь коррелирует с тревожностью и депрессивными состояниями.

Недавний систематический обзор, объединивший 44 исследования, подтвердил, что пренатальный дистресс матери хотя и демонстрирует лишь умеренные корреляции с ранними нейроразвивательными исходами, но эти связи стабильно проявляются в виде трудностей внимания, негативной эмоциональности, снижения вербальных способностей и ослабленной эмоциональной регуляции у детей [5].

Методы нейровизуализации дополняют эту картину. У детей, чьи матери испытывали высокий уровень стресса во время беременности, часто наблюдается уменьшение объёма серого вещества в префронтальной коре (отвечающей за исполнительный контроль), изменение реактивности миндалины (центр обработки страха) и снижение объёма гиппокампа (ключевая структура для памяти и регуляции ГГНО) [14, с. 231]. Эти структурные изменения служат материальной основой повышенной эмоциональной возбудимости и слабой саморегуляции.

Однако здесь важно сделать оговорку: эпигенетические маркеры и нейронные сети не являются неизменными. Современные исследования подчёркивают высокую пластичность мозга, особенно в раннем детстве. Благоприятная, чуткая и стабильная среда, психотерапия и безопасные отношения могут не только компенсировать, но в некоторых случаях и обратить вспять негативные последствия. Именно поэтому всё большее внимание уделяется не столько самим биологическим факторам, сколько тем психосоциальным условиям, которые либо усугубляют, либо ослабляют их действие.

3. Интранатальный период: психологический смысл рождения

Рождение — это первый и, возможно, самый яркий опыт перехода, разрыва и встречи с новым миром. С точки зрения теории Э. Эриксона, качество этого перехода может закладывать основы базового доверия или недоверия к миру [19]. Если роды проходят в атмосфере безопасности, уважения и поддержки, у матери возникает чувство компетентности, что облегчает ранний контакт с младенцем. Напротив, травматичные, пугающие роды с ощущением беспомощности и потери контроля могут транслировать ребёнку (через гормональный всплеск и эмоциональное состояние матери) опыт бессилия и хаоса.

Интересно, что многочисленные исследования сравнивают разные сценарии родоразрешения, и выводы оказываются неоднозначными. Ключевым предиктором благополучия оказывается не столько способ родов (естественные, кесарево сечение, эпидуральная анестезия), сколько субъективное переживание матери — так называемый «birth experience». В лонгитюдном проекте с участием 307 первородящих женщин было показано, что дородовая тревога влияет на все аспекты родового опыта, и этот эффект сохраняется спустя полгода. При этом сам по себе метод родоразрешения значимо влиял лишь на одно из измерений — ощущение участия — и на общую оценку, но не на эмоциональную составляющую [10, с. 908]. Иными словами, медицинская процедура не является фатальной; решающую роль играет психологический контекст: чувство контроля, поддержка персонала, возможность принять участие в решениях, а также немедленный контакт «кожа к коже» и начало грудного вскармливания.

Отдельного упоминания заслуживает трансперсональная модель С. Грофа, который выделил четыре базовые перинатальные матрицы (БПМ), соответствующие стадиям родов. Несмотря на то что эта концепция подвергается резонной критике за отсутствие эмпирических оснований и редукционизм, она сыграла важную культурную роль: она обратила внимание на символическое и экзистенциальное измерение рождения, а также на то, что довербальный телесный опыт может проявляться в психике в виде глубинных паттернов [9, с. 215]. В этом смысле идеи Грофа созвучны современным направлениям — теории воплощённого познания (embodied cognition) и соматической психотерапии, которые рассматривают тело не просто как носитель психики, а как активный участник психической жизни.

4. Как перинатальные риски превращаются в симптомы: привязанность и ментализация как посредники

В современной психологии всё более прочным становится представление о том, что перинатальный опыт действует не прямо, а опосредованно — через качество ранних отношений. Перинатальные факторы создают исходный фон: биологический (гиперреактивность ГГНО) и психологический (трудный темперамент, повышенная возбудимость). Но то, как этот фон будет реализован — превратится ли он в стойкие трудности или будет успешно скорректирован — зависит от того, какая привязанность сложится между ребёнком и ухаживающим взрослым, и насколько этот взрослый способен к ментализации [3; 7].

Поясню на гипотетическом, но типичном примере. Предположим, мать переживала тяжёлую депрессию во время беременности. Уровень кортизола в её крови был хронически повышен, и это отразилось на плоде: новорождённый родился с гиперреактивной стресс‑системой, он беспокоен, плохо спит, трудно успокаивается — то есть демонстрирует «сложный» темперамент. Такой младенец предъявляет к матери интенсивные и сбивающие с толку сигналы. Если сама мать истощена депрессией, ей трудно быть чуткой, распознавать его потребности и отвечать на них адекватно. Возникает риск формирования небезопасной привязанности — избегающей, тревожно-амбивалентной или дезорганизованной. А это, в свою очередь, по теории Дж. Боулби, формирует внутреннюю рабочую модель отношений, которая во взрослом возрасте оборачивается трудностями в близости, эмоциональной нестабильностью, низкой самооценкой и предрасположенностью к тревожным и депрессивным расстройствам [3, с. 205].

Что же может прервать эту негативную цепочку? Здесь на первый план выходит конструкт ментализации, введённый П. Фонаги и его коллегами [7, с. 89]. Ментализация — это способность воспринимать поведение (своё и других) как выражение внутренних психических состояний: желаний, чувств, убеждений. Мать, способная к ментализации, даже в подавленном состоянии способна подумать: «Он не специально кричит, чтобы меня измучить; ему страшно, он не справляется, он нуждается во мне». Она реагирует не просто на крик, а на состояние ребёнка, тем самым помогая ему пережить страх и постепенно учиться саморегуляции. Такой подход создаёт у ребёнка ощущение, что он «понятен» и «видим» — что и является ядром надёжной привязанности.

Как показано в исследованиях по теории ментализации, материнская депрессия, низкая социальная поддержка и неблагоприятный жизненный опыт нередко сопряжены с искажёнными или дезинтегрированными ментальными репрезентациями ребёнка, тогда как сбалансированные, интегрированные репрезентации, напротив, ассоциируются с более высокой рефлексивной функцией и эмоциональной доступностью [7]. Примечательно, что ментализация важна не только для матерей, но и для отцов. Исследования показывают, что сочетание пренатальной и постнатальной депрессии у отца вкупе со стрессом снижает его способность к телесно опосредованной ментализации — то есть к невербальному «удержанию в уме» состояния младенца [13, с. 178].

Что касается модераторов, смягчающих негативные связи, то одним из самых мощных является социальная поддержка. Она многомерна: это и эмоциональное тепло, и практическая помощь, и информация, и обратная связь. Наличие поддерживающего партнёра, семьи и профессионалов снижает уровень хронического стресса матери и риск депрессии, что прерывает передачу тревоги ребёнку. Особо стоит выделить роль отца. Вовлечённый, поддерживающий отец — это не только опора для матери, но и альтернативный источник безопасности для ребёнка. Мета-анализ 48 когортных исследований (с 674 оценками эффектов) выявил, что отцовский перинатальный дистресс (депрессия, тревога, стресс) связан с более низкими показателями социально-эмоционального, когнитивного и языкового развития детей, причём эти эффекты выражены сильнее для постнатального периода, что указывает на непосредственное влияние отца в первые годы жизни [10, с. 912].

Наконец, гендерные различия также выступают значимым модератором. В целом мальчики оказываются более уязвимыми к пренатальным стрессорам и осложнениям родов в отношении риска СДВГ, расстройств аутистического спектра и шизофрении [18, с. 8]. Однако картина неоднородна: в одном лонгитюдном исследовании на выборке 508 социально неблагополучных семей было обнаружено, что умеренная и тяжёлая пренатальная депрессия, тревога и стресс матери повышают риск интернализованных проблем и общего числа поведенческих проблем у девочек в возрасте семи лет, тогда как у мальчиков эта связь была статистически значима только для лёгкого уровня материнского стресса [15, с. 25]. Это говорит о том, что гендерные эффекты требуют дифференцированного анализа с учётом степени тяжести воздействия и конкретных доменов психопатологии.

Заключение

Проведённый анализ позволяет утверждать: перинатальный период — это не «фабрика судьбы», а скорее «точка отсчёта», задающая вектор, но не определяющая жёстко траекторию развития. Исходная биологическая и психологическая предрасположенность, возникающая под влиянием пренатальных и интранатальных факторов, в дальнейшем либо усиливается, либо ослабляется в зависимости от качества отношений привязанности и способности родителей к ментализации. Именно эти два фактора выступают главными медиаторами, которые переводят ранние уязвимости либо в устойчивые паттерны психопатологии, либо в ресурсы резильентности. Социальная поддержка, вовлечённость отца, гендерные особенности и генетическая предиспозиция играют роль значимых модераторов в рамках диатез-стрессовой модели.

С практической точки зрения, эти выводы требуют пересмотра подходов к перинатальной помощи: необходимо не только медицинское сопровождение, но и психологическая поддержка семей на всех этапах — от планирования беременности до раннего послеродового периода. Внедрение программ обучения ментализации для родителей, создание служб раннего психологического вмешательства, гуманизация родовспоможения — всё это может существенно снизить отдалённые риски. Для дальнейших исследований наиболее перспективными представляются темы: роль отца, влияние вспомогательных репродуктивных технологий, механизмы межпоколенческой передачи травмы (в том числе через эпигенетику), а также микробиом как новый фактор перинатального программирования.

Литература:

1. Ainsworth M. D. S. Patterns of Attachment: A Psychological Study of the Strange Situation / M. D. S. Ainsworth, M. C. Blehar, E. Waters, S. Wall. — Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1978. — 391 с.
2. Barker D. J. P. Fetal and Infant Origins of Adult Disease / D. J. P. Barker. — London: British Medical Journal, 1992. — 368 с.
3. Bowlby J. Attachment / J. Bowlby. — New York: Basic Books, 1969. — 428 с.
4. DeCasper A. J. Of Human Bonding: Newborns Prefer Their Mothers’ Voices / A. J. DeCasper, W. P. Fifer // Science. — 1980. — Vol. 208, № 4448. — С. 1174–1176.
5. De Domenico C. Prenatal Psychological Distress and Neurodevelopmental Trajectories in the First 3 Years: A Systematic Review / C. De Domenico, A. Calderone, D. Latella et al. // BMJ Open. — 2025. — Vol. 15, № 11. — Article e104716.
6. Добряков И. В. Перинатальная психология / И. В. Добряков. — 2-е изд., испр. и доп. — Санкт-Петербург: Питер, 2010. — 272 с.
7. Fonagy P. Affect Regulation, Mentalization, and the Development of the Self / P. Fonagy, G. Gergely, E. L. Jurist, M. Target. — New York: Other Press, 2002. — 577 с.
8. Филиппова Г. Г. Психология материнства: учеб. пособие / Г. Г. Филиппова. — Москва: Изд-во Института психотерапии, 2002. — 240 с.
9. Grof S. Beyond the Brain: Birth, Death and Transcendence in Psychotherapy / S. Grof. — Albany: State University of New York Press, 1985. — 466 с.
10. Le Bas G. Paternal Perinatal Depression, Anxiety, and Stress and Child Development: A Systematic Review and Meta‑analysis / G. Le Bas, S. Youssef, P. G. Enticott et al. // JAMA Pediatrics. — 2025. — Vol. 179, № 8. — С. 903–917.
11. Lin D. Prenatal Maternal Psychological Distress and the Risk of Autism Spectrum Disorders in Offspring: Results from a Meta‑analysis of Observational Studies / D. Lin, Z. Chen, Y. Wang et al. // Frontiers in Psychology. — 2026. — Vol. 17. — 1682620.
12. Meaney M. J. Maternal Care, Gene Expression, and the Transmission of Individual Differences in Stress Reactivity Across Generations / M. J. Meaney // Annual Review of Neuroscience. — 2001. — Vol. 24. — С. 1161–1192.
13. Schmitz R. E. Reciprocal Adaptation in Postpartum Fathers: A Mid‑Range Theory of Role Negotiation, Relational Reciprocity, and Family Adjustment / R. E. Schmitz // Advances in Nursing Science. — 2026. — Vol. 49, № 2. — С. 175–183.
14. Siegel D. J. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are / D. J. Siegel. — 2nd ed. — New York: Guilford Press, 2012. — 506 с.
15. Silva Costa C. Low Paternal Postpartum Depression Buffers the Association between Maternal Prenatal Depression and Preschoolers’ Internalizing and Externalizing Symptoms / C. Silva Costa, T. Miguel Pinto, T. Field, B. Figueiredo // Infant Mental Health Journal. — 2026. — Vol. 47, № 1. — С. 20–35.
16. Van den Bergh B. R. H. Prenatal Developmental Origins of Behavior and Mental Health: The Influence of Maternal Stress in Pregnancy / B. R. H. Van den Bergh, M. I. van den Heuvel, M. Lahti et al. // Neuroscience & Biobehavioral Reviews. — 2020. — Vol. 117. — С. 26–64.
17. Winnicott D. W. The Maturational Processes and the Facilitating Environment / D. W. Winnicott. — London: Hogarth Press, 1965. — 295 с.
18. Žigić L. Prenatal Stress, Hormones, and Fetal Brain Development: Gender Differences / L. Žigić, N. Miladinović, M. Živković et al. // Hormones. — 2026. -Vol. 25. — С. 5–10.
19. Эриксон Э. Детство и общество / Э. Эриксон; пер. с англ. — 2-е изд., перераб. и доп. — Санкт-Петербург: Ленато: ACT: Фонд «Университет. книга», 1996. — 273 с.