Цифровизация общественных отношений изменила не только экономический оборот, способы коммуникации и систему публичного управления, но и формы преступного поведения. В этих условиях существенно возрастает значение теоретического осмысления киберпреступности как особого криминологического явления. Российское законодательство не содержит легального определения киберпреступности, хотя Уголовный кодекс Российской Федерации (УК РФ) закрепляет общее понятие преступления и предусматривает специальные составы преступлений в сфере компьютерной информации [1]. Отсюда возникает принципиальный вопрос: совпадает ли киберпреступность с кругом деяний, прямо предусмотренных главой 28 УК РФ, либо речь идет о более широком явлении, которое требует самостоятельного криминологического анализа?

В научной литературе используются различные термины: «киберпреступность», «компьютерная преступность», «цифровая преступность», «преступность в цифровой среде». Такой понятийный разброс свидетельствует не просто о терминологическом разнообразии, а о различии подходов к самому предмету исследования. Так, В. С. Кувшинова рассматривает киберпреступность преимущественно через посягательства на конфиденциальность, целостность и доступность компьютерных данных, систем и сетей [4, с. 54]. Напротив, С. С. Витвицкая, А. А. Витвицкий и Ю. И. Исакова указывают, что «широкое толкование терминов является правомерным» [6, с. 20]. В. Б. Клишков, Е. В. Стебенева и М. А. Яковлева также придерживаются более широкого подхода, включая в сферу киберпреступности иные деяния, совершаемые с использованием информационно-телекоммуникационных технологий [5, с. 106]. Второй подход является более продуктивным для криминологического анализа, однако нуждается в уточнении, иначе практически любое современное преступление, совершенное с использованием цифровых средств, пришлось бы относить к киберпреступности.

В рамках настоящего исследования предпочтение отдается термину «киберпреступность», поскольку он позволяет акцентировать внимание на специфике киберпространства как особой среды преступного поведения.

Научная новизна исследования заключается в формулировании критерия сущностной связи деяния с цифровой средой как основания разграничения киберпреступности и иных преступлений, совершаемых с использованием цифровых технологий. По нашему мнению, киберпреступными следует признавать такие деяния, в которых цифровая среда, компьютерные системы, сети, данные и иные информационно-коммуникационные технологии выступают необходимым средством, существенным условием либо непосредственным объектом преступного посягательства. Если же цифровые средства выполняют лишь вспомогательную, технически нейтральную функцию, оснований для включения соответствующего деяния в сферу киберпреступности значительно меньше. Такой подход позволяет избежать как неоправданного сужения понятия до преступлений против компьютерной информации, так и его чрезмерного расширения до любых деяний, лишь формально связанных с использованием цифровых средств [5, с. 106–107; 7, с. 124–125].

Например, неправомерный доступ к компьютерной информации или создание, использование и распространение вредоносных программ по своей природе относятся к киберпреступности, поскольку цифровая среда в данном случае выступает непосредственным объектом и необходимым условием преступного посягательства [1; 5, с. 106–107]. Напротив, отдельные традиционные мошеннические действия, при которых цифровые средства используются лишь как вспомогательный способ связи, не всегда образуют киберпреступность в собственном смысле. Это позволяет отграничить собственно киберпреступность от более широкого массива преступлений, совершаемых с использованием цифровых технологий.

С учетом изложенного киберпреступность целесообразно определять как относительно самостоятельный вид современной преступности, представляющий собой совокупность преступных деяний, при совершении которых цифровая среда, компьютерные системы, сети, данные и иные информационно-коммуникационные технологии выступают необходимым средством, существенным условием либо непосредственным объектом преступного посягательства, что обусловливает специфику их структуры, динамики, латентности и предупреждения. Такое определение отражает именно криминологическую природу явления и позволяет объяснить, почему киберпреступность шире круга преступлений, предусмотренных исключительно нормами о преступлениях в сфере компьютерной информации [4, с. 53–54; 5, с. 106].

При характеристике признаков киберпреступности целесообразно различать системообразующие и производные признаки. К системообразующим следует отнести: 1) устойчивую связь преступного поведения с цифровой средой как особым пространством совершения, сокрытия и воспроизводства преступной деятельности; 2) технологическую опосредованность посягательства, при которой цифровые технологии становятся не внешним бытовым инструментом, а элементом самого механизма преступления; 3) специфику предмета либо способа причинения вреда, которая состоит в том, что воздействие направляется на данные, информационные системы, сетевую инфраструктуру либо осуществляется с использованием возможностей цифровой среды, качественно меняющих структуру преступного посягательства [5, с. 106–107].

К числу производных признаков относятся: 1) высокая латентность; 2) трансграничность; 3) удаленность причинения вреда; 4) автоматизация отдельных преступных действий; 5) адаптивность преступных практик. Высокая латентность обусловлена тем, что потерпевший не всегда своевременно осознает факт преступного воздействия, цифровые следы могут быть быстро изменены или уничтожены, а установление виновного лица затрудняется анонимизацией и распределенностью цифровой инфраструктуры [4, с. 55]. Трансграничность выражается в том, что субъект преступления, потерпевший, серверы, каналы связи и цифровые сервисы могут находиться в разных юрисдикциях, что осложняет сбор доказательств, определение применимого права и международное взаимодействие [6, с. 18, 25–26]. Удаленность причинения вреда, в свою очередь, снижает субъективно воспринимаемый риск для виновного и затрудняет своевременное пресечение преступления.

Современные исследования показывают, что киберпреступность характеризуется возрастающей организованностью, технологической сложностью и высокой адаптивностью к мерам защиты. К. М. Рао и К. Бала отмечают, что традиционные реактивные механизмы противодействия уже не соответствуют динамике современных киберугроз, а цифровая криминалистика в современных условиях должна выполнять не только ретроспективную, но и прогностическую функцию, выявляя ранние признаки новых атак и преступных кампаний на основе методов машинного обучения и анализа неструктурированных данных [10].

Отдельного уточнения требует нередко упоминаемый в литературе «интеллектуальный характер» киберпреступности. Данный тезис нельзя воспринимать как универсальный. Действительно, значительная часть посягательств в цифровой среде предполагает специальные знания и навыки. Вместе с тем современная преступная практика показывает распространение шаблонных фишинговых схем, готовых вредоносных решений, арендованных технических сервисов и функционального разделения ролей между участниками преступной деятельности. Поэтому для киберпреступности более характерны технологическая опосредованность, специализация преступных ролей и возможность автоматизации преступных действий, чем обязательная высокая интеллектуальность каждого отдельного эпизода [5, с. 107; 9].

Международный аспект в исследовании киберпреступности имеет принципиальное значение. Дополнительные трудности создает и распределенный характер цифровых доказательств. Лосо Джуджанто и Шри Нурхаяти отмечают, что в сложных цифровых экосистемах, объединяющих устройства, данные, процессы и пользователей, расследование киберпреступлений осложняется технической неоднородностью устройств, высокой волатильностью данных и межъюрисдикционными правовыми барьерами. К числу ключевых проблем авторы относят также допустимость цифровых доказательств, соблюдение цепочки их сохранности и недостаточную согласованность правовых механизмов международного взаимодействия [11]. Именно поэтому международное сообщество выработало специальные договорные механизмы противодействия таким деяниям. Будапештская конвенция Совета Европы 2001 года стала первым международным договором, специально посвященным преступлениям, совершаемым через Интернет и иные компьютерные сети [2]. Она охватывает не только посягательства на компьютерные данные и системы, но и компьютерно-опосредованные деяния, а также закрепляет процессуальные инструменты и основы международного сотрудничества [2; 3]. В этом проявляется важная международно-правовая тенденция: киберпреступность понимается шире, чем узкий круг составов против компьютерной информации.

Дополнительное подтверждение этому дает Конвенция Организации Объединенных Наций против киберпреступности, принятая резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 79/243 от 24.12.2024 [8]. Ее значение состоит в признании киберпреступности глобальной, а не региональной проблемой. Следовательно, понятие киберпреступности уже не может быть сконструировано исключительно на основе национального законодательства. Оно должно учитывать международные подходы к криминализации соответствующих деяний, расследованию киберпреступлений и обмену электронными доказательствами [3; 8]. Таким образом, международный аспект является одним из факторов, определяющих современное понимание киберпреступности.

Вышесказанное позволяет сделать вывод, что киберпреступность следует рассматривать как относительно самостоятельный вид современной преступности, а не как случайный набор разнородных деяний, связанных с использованием компьютера или сети Интернет. Ее системообразующими признаками выступают сущностная связь с цифровой средой, технологическая опосредованность и специфика механизма причинения вреда. Производными признаками являются латентность, трансграничность, удаленность преступного воздействия, автоматизация и адаптивность. Предложенный критерий сущностной связи деяния с цифровой средой позволяет точнее разграничивать киберпреступность и иные преступления, совершаемые с использованием цифровых технологий, что имеет значение как для криминологической теории, так и для правоприменительной практики, поскольку позволяет избежать неоправданного сужения и чрезмерного расширения исследуемого понятия.

Литература:

1. Уголовный кодекс Российской Федерации : федер. закон от 13.06.1996 № 63-ФЗ : в ред. от 09.04.2026. — Текст : электронный // КонсультантПлюс. — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699/ (дата обращения: 13.04.2026).
2. Convention on Cybercrime (ETS No. 185). — URL: https://rm.coe.int/0900001680989ee5 (date of request: 11.04.2026). — Text : electronic.
3. Explanatory Report to the Convention on Cybercrime. — Text : electronic // Council of Europe. — URL: https://rm.coe.int/16800cce5b (date of request: 13.04.2026).
4. Кувшинова, В. С. Криминологическая характеристика киберпреступности / В. С. Кувшинова. — Текст : непосредственный // Международный журнал гуманитарных и естественных наук. — 2020. — № 5-4. — С. 53–57.
5. Клишков, В. Б. Киберпреступность: понятие, признаки, основные направления противодействия / В. Б. Клишков, Е. В. Стебенева, М. А. Яковлева. — Текст : непосредственный // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. — 2022. — № 4. — С. 106–114.
6. Витвицкая, С. С. Киберпреступления: понятие, классификация, международное противодействие / С. С. Витвицкая, А. А. Витвицкий, Ю. И. Исакова. — Текст : непосредственный // Правовой порядок и правовые ценности. — 2023. — № 1. — С. 18–27.
7. Романовский, В. Г. Цифровая преступность: понятие, криминологические особенности, проблемы противодействия / В. Г. Романовский. — Текст : непосредственный // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Общественные науки. — 2024. — № 3. — С. 123–136.
8. United Nations Convention against Cybercrime; Strengthening International Cooperation for Combating Certain Crimes Committed by Means of Information and Communications Technology Systems and for the Sharing of Evidence in Electronic Form of Serious Crimes. — Text : electronic // United Nations. — URL: https://docs.un.org/en/a/res/79/243 (date of request: 19.04.2026).
9. Русскевич, Е. А. Уголовное право и «цифровая преступность»: проблемы и решения / Е. А. Русскевич. — 2-е изд., перераб. и доп. — М. : ИНФРА-М, 2023. — 351 с. — Текст : непосредственный.
10. Rao, K. M. Machine Learning-Driven Forecasting of Emerging Cyber Threats from Underground Digital Forensic Evidence / K. M. Rao, K. Bala. — Text : unmediated // Proceedings of the 6th International Conference on Image Processing and Capsule Networks (ICIPCN-2026). — [S. l. : s. n.], 2026. — P. 1646–1652.
11. Judijanto, L. Digital Forensic Gaps in Internet of Everything-Driven Cybercrime: A Review of Tools, Techniques, and Jurisdictional Challenges / L. Judijanto, S. Nurhayati. — Text : unmediated // 2025 13th International Conference on Communications and Broadband Networking (ICCBN). — [S. l. : s. n.], 2025. — P. 56–60.