Криминальная среда в России претерпевает устойчивую трансформацию, связанную с проникновением цифровых технологий в противоправную деятельность. Посягательства с применением информационно-телекоммуникационных технологий перестали восприниматься как эпизодическое явление, их удельный вес в общей структуре зарегистрированных деяний неуклонно возрастает. Так, по сведениям МВД России, в 2019 году было учтено 294,4 тыс. подобных преступлений [7], тогда как к 2024 году этот показатель вырос до 765 тыс., составив порядка 40 % от совокупного массива зафиксированных правонарушений [8]. В первом полугодии 2025 года удельный вес дистанционных и сетевых посягательств сохраняет устойчиво высокий уровень, при этом преобладающим инструментом их совершения выступают мессенджеры [9].

Реакция государства на данный вызов охватывает два взаимосвязанных направления: организационное и нормативное. В структуре МВД России было сформировано специализированное подразделение, ориентированное на противодействие противоправному применению информационно-телекоммуникационных технологий (УБК МВД России). На законодательном уровне существенным шагом стало принятие в апреле 2025 года Федерального закона № 41-ФЗ [2], предусмотревшего правовую базу для развёртывания государственной информационной системы в указанной сфере. Вместе с тем действующий массив правовых актов, включая УК РФ, УПК РФ и Федеральный закон об информации, охватывает преимущественно отдельные сегменты цифрового пространства, не складываясь в целостный и внутренне согласованный регуляторный механизм.

Понятийная неопределённость остаётся одной из ключевых проблем в соответствующей отрасли доктрины. Действующее законодательство не закрепляет чётких дефиниций таких категорий, как «электронные доказательства», «электронный документ» и «электронный носитель», что, по наблюдению Ю. И. Андреевой, влечёт серьёзные коллизии в правоприменительной практике по уголовным делам [4, с. 147]. Вопросы легитимности, аутентичности и процессуальной допустимости цифровых данных ставят перед следствием и судом задачи, требующие отдельного решения, на это обращает внимание В. В. Долгаев, анализируя специфику подобных сведений [6, с. 177].

В науке до сих пор не сложилось единой позиции относительно того, подлежат ли электронные доказательства выделению в самостоятельную категорию либо должны квалифицироваться как разновидность иных документов в рамках ст. 84 УПК РФ [1]. Природа цифровых следов при этом отличается тем, что их формирование обусловлено не только физическими закономерностями, но и функционированием программного обеспечения, это обстоятельство предполагает разработку специальных процедур изъятия и верификации таких объектов.

Среди дискуссионных проблем уголовного судопроизводства отдельное место занимает вопрос о возможности использования систем искусственного интеллекта в процессе доказывания. Согласно Стратегии развития данной технологии до 2030 года [3], под ней понимается совокупность программных средств, способных воспроизводить когнитивные функции человека и вырабатывать решения вне рамок заранее установленного алгоритма. Вместе с тем В. А. Биляев, Н. В. Сошина и А. С. Климовский, анализируя применимость подобных систем в доказательственной деятельности, констатируют принципиальную неразрешимость этого вопроса в условиях действующей уголовно-процессуальной парадигмы [5, с. 594]. Суть затруднения состоит в следующем: процессуальные решения, способные затрагивать конституционные права личности, должны приниматься человеком, опирающимся на внутреннее убеждение, алгоритмическая система в роли субъекта подобных решений принципиально недопустима. Допустимая сфера применения искусственного интеллекта ограничивается вспомогательными аналитическими функциями при обработке больших массивов данных, тогда как статус самостоятельного участника процессуального доказывания за ним не признаётся.

Реактивная модель противодействия цифровой преступности исчерпала свой потенциал: на смену ей должно прийти системное регулирование, выстроенное на основе оценки рисков. Вместо фиксации частных недостатков действующего законодательства: разрозненности баз данных, отсутствия единого понятийного аппарата, усилия целесообразно сосредоточить на формировании рамочного нормативного акта, охватывающего весь спектр цифровых правоотношений. Такой акт призван не столько расширять перечень запретов, сколько выстраивать последовательную иерархию категорий: от базового понятия электронных данных до правового статуса систем искусственного интеллекта, одновременно закрепляя унифицированные стандарты работы с цифровыми следами.

Включение в уголовный закон квалифицирующих признаков, связанных с применением ИИ или дипфейков, оправданно лишь там, где подобные технологии объективно повышают общественную опасность деяния открывают возможность автоматизировать хищения либо скрывать личность лица, совершившего преступление. Точечный подход к криминализации позволяет избежать избыточного расширения уголовной ответственности при сохранении адекватной реакции на реальные угрозы. Процессуальная составляющая при этом не менее значима, чем материально-правовая: без прозрачного механизма, обеспечивающего достоверность цифровых доказательств и соблюдение права граждан на неприкосновенность частной жизни, эффективное противодействие технологическим вызовам остаётся недостижимым.

Литература:

1. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации от 18.12.2001 № 174-ФЗ (ред. от 08.03.2026) (с изм. и доп., вступ. в силу с 26.04.2026) // Официальный интернет‑портал правовой информации.
2. Федеральный закон от 01.04.2025 N 41-ФЗ (ред. от 31.07.2025) «О создании государственной информационной системы противодействия правонарушениям, совершаемым с использованием информационных и коммуникационных технологий, и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» // Официальный интернет‑портал правовой информации.
3. Указ Президента РФ от 10.10.2019 № 490 (ред. от 15.02.2024) «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации» (вместе с «Национальной стратегией развития искусственного интеллекта на период до 2030 года») // СПС КонсультантПлюс
4. Андреева, Ю. И. Электронные доказательства в уголовном процессе / Ю. И. Андреева // Закон и право. -2025. — № 8. — С. 147–152.
5. Биляев В. А., Сошина Н. В., Климовский А. С. О перспективе применения искусственного интеллекта в доказывании по уголовным делам / В. А. Биляев, Н. В. Сошина, А. С. Климовский // Право и государство: теория и практика. — 2025. — № 6. — С. 592–594.
6. Долгаев, В. В. Роль электронных доказательств в уголовном судопроизводстве / В. В. Долгаев // Государственная служба и кадры. — 2025. — № 1. — С. 177–181.
7. Состояние преступности в России за январь-декабрь 2019 года [Электронный ресурс] // МВД ФКУ «Главный информационно-аналитический центр». — URL: https://opis-cdn.tinkoffjournal.ru/mercury/sostoyanie_prestupnosti_yanvary-dekabry_2019.pdf (дата обращения: 15.04.2026).
8. МВД России публикует статистическую информацию о состоянии преступности в Российской Федерации за 2024 год [Электронный ресурс] // Пресс-центр МВД России. — URL: https://mvdmedia.ru/news/official/mvd-rossii-publikuet-statisticheskuyu-informatsiyu-o-sostoyanii-prestupnosti-v-rossiyskoy-federatsii2024/ (дата обращения: 15.04.2026).
9. МВД России публикует статистическую информацию о состоянии преступности в Российской Федерации за 2025 год [Электронный ресурс] // Пресс-центр МВД России. — URL: https://mvdmedia.ru/news/official/mvd-rossii-opublikovalo-statisticheskie-svedeniya-o-sostoyanii-prestupnosti-v-pervom-polugodii-2025-/ (дата обращения: 15.04.2026).