И. А. Бунин — русский поэт и прозаик, удостоенный в 1933 году Нобелевской премии по литературе.

«Бунин — по времени последний из классиков русской литературы, чей опыт мы не имеем права забывать... — писал А. Твардовский.

Бунин постепенно утверждал свое самобытное место в художественной жизни России. Он был признан кругом реалистов: в 1903 году Академия наук присудила ему Пушкинскую премию за «Листопад» и «Песнь о Гайавате».

В литературной жизни России писатель занял первостепенное место в десятые годы XX века, когда вышли в свет его повести «Деревня», «Суходол» и «крестьянские» рассказы — «Ночной разговор», «Веселый двор», «Захар Воробьев», «Игнат», «Иоанн Рыдалец» и др.

Повесть «Деревня» (1910) с момента ее опубликования и до последнего времени вызывает немало споров среди критиков и литературоведов.

Сам Бунин писал о том, что после появления повести, его в чем только не обвиняли.

«Мрак и грязь — и в физической, и в умственной, и в нравственной жизни, — вот все, что видит Бунин в современной деревне» [10, с. 325–326]. Критик В. В. Воровский в своей статье «И. А. Бунин» приходит к следующему заключению: «<…> очевидно, Бунин дал нам не всю «деревню», обрисовал ее не со всех сторон, заглянул не во все ее уголки <…> Но зато в той части, которою он ограничил свой рассказ, он дал яркую и правдивую картину быта падающей, нищающей деревни, старой деревни» [10, с. 332–333].

«Бунинская «Деревня» является одним из узловых произведений русской литературы, обращенной к проблемам народной жизни, к проблеме национального характера», — пишет И. П. Карпов [11, с. 177].

Само произведение, авторская концепция видения народа, «русской души» обусловили актуальность «Деревни» для современного исследователя.

Бунина, прежде всего, интересуют национальные черты русского характера, независимо от того, кем является данный человек по классовому признаку. И для обобщения Бунин выбирает такие крестьянские типы, которые получили широкое распространение в жизни деревенской Руси. В их облике он выделяет наиболее характерные черты: либо смиренную покорность (Иванушка, Молодая, Однодворка), либо своеволие и дикость (Дениска, Ванька Красный, шорник Митька), — сводя их воедино к «трагическим основам» русского склада души.

Для выяснения особенностей психики славянина писатель обращается к прошлому народа. В нем он ищет ответ на непонятные ему события современности. История России, по Бунину, — это цепь «вероломств да убийств», трагических преступлений против ближнего своего, расправ над поэтами. Это ужасное наследие прошлого, рожденное нищетой, рабством, самодержавной реакцией, определило, по мысли писателя, основы нравственности народа в настоящем. Нет «лютее нашего народа» [Бунин: 1965, III, 38]. В одном из диалогов с братом Кузьма Красов с горечью говорит: «Дикий мы народ!» [Бунин: 1965, III, 34].

Бунин утверждает устойчивость, неизбежность черт психики русского человека. По его мнению, страшный в своей обыденности быт искалечил душу мужика, наложил отпечаток на устное народное творчество. Былины, песни, пословицы негативного характера («распорол ему груди белые», «выпускал черева на землю»; «за битого двух небитых дают», «простота хуже воровства). Дикий быт, невежество, суровая природа — вот что формирует нравственные основы психики славянина, его склонность либо к своеволию, либо к смирению и апатии.

«Душа русского человека» для писателя интуитивно ясное понятие. Хотя Бунин и отмечает: «Я не стремлюсь описать деревню в ее пестрой и текущей повседневности» [цит. по: 11, с. 177], — все равно через понятие «душа русского человека» указывает на конкретный предмет — на русского мужика, крестьянина, признаваясь, что его «с молодости страшные загадки русской души уже волновали, возбуждали <…> внимание». Несмотря на абстрактную установку воссоздать «душу русского человека вообще», избирается вполне узнаваемый материал — жизнь русской деревни. Несмотря на желание не изображать деревню в «ее пестрой и текущей повседневности», от самой жизненной парадигмы писателю уйти не удается, и большое повествовательное пространство первой части произведения отдается именно «повседневности» — одному дню Тихона Ильича, дню, проведенному героем в заботах трудовых, крестьянских. Несмотря на то, что о народе в повести говорят разные персонажи, все-таки все рассуждения о народе в повествовании — авторские, только «рассказанные» героями.

По ходу повествования Кузьма настроен по отношению к «русской душе» критически и со страданием, но за его пределами точка зрения героя становится иной. Когда-то Кузьма занимал позицию «беззаветной любви к народу», а непосредственно в повествовании, в диалогах с Тихоном Ильичом, он уже разделяет резко критическое отношение Балакшина. Как совершился это переход — об этом читатель не знает. Какой-либо эволюции, идейного движения мыслей героя не изображено.

Тихон Ильич вроде бы сначала гордится тем, что он русский человек, но потом соглашается с Кузьмой и высказывается о «русской душе» так, что он даже Кузьме кажется сумасшедшим. Таким образом, идеологическая позиция братьев заранее задана автором, диалога-спора между братьями не происходит. Автор наделяет героев собственным видением мира.

Герои не только видят в окружающей жизни одно и то же, но и говорят порой одними и теми же словами, и способ их мышления одинаков — авторский.

Прямое именование «русской души» — «русского народа» начинается на первых страницах повести — в репликах Тихона Ильича.

«Живем — не мотаем, попадешься — обротаем. Но — по справедливости. Я, брат, человек русский. Мне твоего даром не надо, но имей в виду: своего я тебе трынки не отдам! Баловать, — нет, заметь, не побалую!» [8, с. 13–14]. Так впервые говорится о «русской душе» и приписываются ей наиболее нелюбимые Буниным качества: бахвальство, национальная спесь.

И. П. Карпов в книге «Проза Ивана Бунина» приходит к следующим выводам, с которыми нельзя не согласиться:

1. Народ не имеет искреннего религиозного чувства.
2. Народ живет двойственной, лживой жизнью, потому что жизнь его строится на расхождении слова и дела («… самая погибельная наша черта: слово — одно, а дело — другое!») [8, с. 35].
3. Межличностные отношения у русских людей строятся на насилии, грубости, издевательствах
4. Крестьяне грубы, черствы, радуются несчастью другого человека (Кузьма: «На пожар, на драку весь город бежит, да ведь как жалеет- то, что пожар али драка скоро кончались!») [8, с. 38].
5. Крестьяне жестко относятся не только друг к другу, но и к птицам, животным («Мажут бедным невестам ворота дегтем! Травят нищих собаками! Для забавы голубей сшибают с крыш камнями!») [8, с. 38].
6. Русскому народу в его исторической жизни приписываются вероломства, убийства (Кузьма: «Историю почитаешь — волосы дыбом станут: брат на брата, сват на свата, сын на отца, вероломство да убийство…») [8, с. 39].
7. Народу свойственно беспамятство. («<…> он (Тихон) сам почти ничего не помнит из этой жизни. Совсем, например, забыл детство: так, мерещится порой день какой-нибудь летний, какой-нибудь случай, какой-нибудь сверстник…») [8, с. 53].
8. Не только во внешности и поведении крестьян постоянно отмечается дикое, звериное, но и крестьянское жилище уподобляется звериному логову («И неприятно чернела только темная изба Серого. Она была глуха и мертва») [8, с. 106].

Многие эпизоды повести выглядят как иллюстрации «дури» народа, крестьянства. Сквозь ужасы бунинской деревни проступает символика авторского замысла: круговая безысходность деревенского существования во всех его слоях.

Для самого Бунина деревенская тема оставалась сферой «ненормальной» совестливости, тут он готов был все погосты оплакать. Оплакивает он и судьбу Тихона Красова, энергичного, умного мужика, ходом новых зловещих обстоятельств оторванного от земли и ставшего безрадостным мироедом. Ведь и Тихон, втянутый в «ужасы» деревни, весь — в мертвых делах, поэтому и его «погост» оплакивает Бунин.

Таким образом, в «Деревне» с неопровержимой художественной убедительностью оказались воплощенными не только социальные условия существования русского дореволюционного крестьянства, но и субъективные представления писателя о национальном характере как причине, а не порождении сложившегося уклада деревенской дикости и нищеты.

Отсюда и вывод писателя о том, что характер русского человека, уклад деревенской жизни определены «всем ходом истории народа и суровой природой страны».

Литература:

1. Альберт, И. С. Повесть И. А. Бунина «Деревня» в аспекте жанровой специфики / И. С. Альберт // И. А. Бунин и русская литература конца XX века: По материалам Междунар. научн. конф., посвящ. 125-летию со дня рождения И. А. Бунина, 23–24 окт. / Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. — М.: Наследие, 1995. — С. 16–36.
2. Афанасьев, В. Н. И. А. Бунин. Очерк творчества / В. Н. Афанасьев. — М: Просвещение, 1966. — 384 с.
3. Благасова, Г. М. Иван Бунин: Жизнь. Творчество. Проблема метода и поэтики / Г. М. Благасова. — М. — Белгород: Изд-во БелГУ, 1997. — 162 с.
4. Благасова, Г. М. О ритмико-мелодическом строе и стиле повести И. А. Бунина «Деревня» / Г. М. Благасова // Проблемы метода, жанра и стиля в русской литературе: Межвуз. сб. научн. трудов. — М.: Изд-во МГОПУ, 1997. — кн.5. — 194 с.
5. Благасова, Г. М. Романтические тенденции в творчестве И. А. Бунина рубежа веков / Г. М. Благасова // Бунин и русская культура: Тезисы межвуз. научн. конференции, посвященной 120-летию со дня рождения И. А. Бунина. — Елец, 1990. — С. 22–23.
6. Богданова, О. Ю. Встреча с творчеством И. А. Бунина в школе / О. Ю. Богданова // Литература в школе. — 1999. — № 7 — С. 69–74.
7. Бунин, И. А. Собрание сочинений в девяти томах. Том второй. Повести и рассказы 1890–1909 / И. А. Бунин. — М.: Художественная литература, 1965. — 527 с.
8. Бунин, И. А. Деревня / И. А. Бунин // Бунин И. А. Собрание сочинений: в 9 томах. Т. 3. — М.: Художественная литература, 1965. — С. 12–132.
9. Волков, А. В. Проза Ивана Бунина. / А. В. Волков. — М.: Моск.рабочий, 1969. — 447 с.
10. Воровский, В. В. И. А. Бунин. Литературно-критические статьи. — М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1956. — С. 324–334.
11. Карпов, И. П. Проза Ивана Бунина: Книга для студентов, преподавателей, аспирантов, учителей. / И. П. Карпов. — М.: Флинта: Наука, 1999. — 336 с.