The article presents a comparative analysis of key welfare state models — Scandinavian, German, Singaporean, and Canadian — aimed at identifying elements applicable to Russia’s socio-economic and institutional context. Based on statistical data and pilot project outcomes, it is demonstrated that full replication of foreign models is unfeasible; however, adaptive integration of specific mechanisms (e.g., dual education, social contracts, progressive taxation, and pension savings) can enhance the effectiveness of implementing the constitutional principle of a social state in the Russian Federation. The study argues for the phased adoption of best practices, taking into account national specificity.

Keywords: welfare state, foreign models, comparative analysis, adaptation, social policy, Russia, national projects.

Введение

Конституция Российской Федерации, принятая в 1993 году, провозгласила страну социальным государством (ст. 7), однако практическая реализация этого принципа остаётся фрагментарной. Согласно данным Росстата (2024), уровень бедности в России составляет 18 %, а коэффициент Джини — 0,43, что указывает на высокую степень социального неравенства. В то же время в странах с устойчивыми моделями социального государства (Швеция, Германия, Канада) эти показатели существенно ниже. В этой связи актуальным становится вопрос адаптации зарубежного опыта к российской действительности с учётом национальных институциональных, экономических и культурных особенностей.

В статье применяется сравнительно-институциональный анализ, направленный на выявление структурных и функциональных особенностей зарубежных моделей социального государства и их сопоставление с российской институциональной средой. Методологическая основа включает элементы подхода переноса политик, позволяющего оценить условия и риски трансплантации институциональных практик. Эмпирической базой послужили официальные статистические данные (Росстат, Минфин, Минтруд РФ), отчёты по пилотным проектам, а также ключевые академические работы по сравнительной социальной политике.

Сравнительный анализ моделей социального государства

Наиболее влиятельной типологией моделей социального государства остаётся классификация Г. Эспинг-Андерсена, выделяющего три основные модели: либеральную (США, Канада), консервативно-корпоративную (Германия, Франция) и социал-демократическую (Швеция, Норвегия). К ним часто добавляют азиатскую модель (Сингапур), основанную на принципах индивидуальной ответственности и обязательных накоплений.

Социал-демократическая модель строится на идее универсализма: все граждане имеют равный доступ к высококачественным социальным услугам независимо от дохода или профессии. Скандинавская модель финансируется за счёт прогрессивного налогообложения: социальные расходы составляют более 30 % ВВП. В России же этот показатель — всего 12,4 % (Минфин РФ, 2023). Прямая трансплантация модели экономически нецелесообразна в краткосрочной перспективе, однако элементы — например, высокая адресность программ и приоритет инвестиций в человеческий капитал — могут быть адаптированы.

Германская модель делает акцент на социальном партнёрстве и профессионально-ориентированном образовании. В России успешно реализуются пилотные проекты дуального обучения в Татарстане, Москве и Свердловской области. По данным Минобрнауки (2024), трудоустройство выпускников таких программ достигает 79–82 %, что свидетельствует о высокой воспроизводимости этого элемента. Консервативно-корпоративная модель так же опирается на принцип субсидиарности, сильные профсоюзы и работодателей и на связь социальных прав с профессиональным статусом.

Сингапурская пенсионная система (CPF) основана на обязательных индивидуальных накоплениях с гарантированной доходностью 4,5–6 % годовых. В отличие от этого, в России доля граждан, участвующих в негосударственном пенсионном обеспечении, составляет менее 12 %, а средняя доходность — 2,5–3,5 %. Реформа в духе сингапурской модели — введение автоматического подключения к НПФ с правом отказа — может значительно повысить пенсионную грамотность и устойчивость системы. Азиатская модель, хотя и выходит за рамки классификации Эспинг-Андерсена, представляет особый интерес как пример «сберегательного» социального государства, где акцент делается на личную ответственность и обязательные индивидуальные сбережения при минимальной перераспределительной функции государства.

Модель либерального государства благосостояния характеризуется минимальной государственной поддержкой, ориентацией на рыночные механизмы и адресную помощь преимущественно наиболее уязвимым группам. Канадская модель делает ставку на адресную, условную помощь — например, в виде социального контракта. В России с 2021 года реализуется аналогичная программа: по состоянию на 2024 год в ней участвуют более 210 тыс. человек, из которых 63 % вышли из бедности, а 58 % — трудоустроились (Минтруд РФ, 2024). Это доказывает эффективность данного механизма и обоснованность его масштабирования на все регионы с уровнем бедности выше 15 %.

Выбор стран для сравнения обусловлен следующими соображениями:

— Швеция — лидер по уровню социальной защищённости и человеческого капитала;

— Германия — образец успешного социального партнёрства и профессионального образования;

— Сингапур — пример эффективной, бюджетно-нейтральной пенсионной системы;

— Канада — баланс между адресной помощью и экономической эффективностью.

Все эти юрисдикции демонстрируют устойчивые результаты в снижении бедности и неравенства, при этом опираясь на принципиально разные институциональные логики, что позволяет выявить «переносимые» элементы для России.

Адаптация: принципы и практические рекомендации

Полный трансферт зарубежных моделей в российские условия невозможен из-за различий в налоговом потенциале, институциональной среде и уровне доверия к государству. Однако возможна и целесообразна селективная адаптация с учётом следующих принципов:

1. Поэтапность — внедрение элементов должно происходить последовательно, начиная с пилотных регионов (например, Москва, Татарстан, Калининградская область).
2. Финансовая устойчивость — любые новые социальные обязательства должны сопровождаться источниками финансирования (например, введение прогрессивной шкалы НДФЛ).
3. Институциональная совместимость — механизмы должны интегрироваться в существующую правовую и административную систему без радикальных разрывов.

На основе анализа предлагаются следующие рекомендации:

— расширить практику социального контракта на всю страну;

— ускорить внедрение дуального образования в рамках нацпроекта «Образование»;

— реформировать пенсионную систему по сингапурскому принципу — с автоматической регистрацией и диверсификацией инвестирования;

— ввести прогрессивную шкалу НДФЛ для увеличения ресурсной базы социальных программ;

— унифицировать минимальные социальные стандарты по регионам для преодоления территориального неравенства.

Настоящее исследование имеет ряд ограничений. Во-первых, анализ носит преимущественно качественный характер и не включает эконометрическое моделирование эффектов от внедрения предложенных мер. Во-вторых, не учитывается в полной мере влияние культурных факторов (например, уровня доверия к государству или установок на индивидуальную ответственность), которые играют ключевую роль в устойчивости социальных институтов. В-третьих, данные по пилотным проектам охватывают ограниченный временной горизонт и могут не отражать долгосрочных тенденций. Несмотря на это, выявленные практики демонстрируют достаточный потенциал для дальнейшего изучения и применения.

Заключение

Россия не может и не должна копировать зарубежные модели социального государства в «чистом виде». Однако игнорирование мирового опыта будет означать добровольный отказ от эффективных инструментов социальной политики. Адаптация лучших практик — при учёте национальной специфики и поэтапном внедрении — открывает реальные возможности для преодоления разрыва между конституционными декларациями и реальностью. Такой подход позволит снизить уровень бедности до 6–7 % к 2030 году, повысить доверие граждан к социальной политике и приблизить российскую модель к идеалу подлинно эффективного социального государства.

Перспективным направлением дальнейших исследований может стать количественная оценка бюджетных эффектов от введения прогрессивного НДФЛ или моделирование долгосрочной устойчивости пенсионной реформы по сингапурскому типу.

Литература:

1. Антонов М. В. Социальное государство: теоретико-правовой аспект // Журнал российского права. — 2018. — № 5. — С. 5–18.
2. Гонтмахер Е. Ш. Социальная политика в России: вызовы XXI века. — М.: Весь Мир, 2020. — 320 с.
3. Министерство финансов Российской Федерации. Отчёт об исполнении федерального бюджета за 2023 год. — М., 2024. — 84 с.
4. Федеральная служба государственной статистики. Уровень бедности в России в 2023 году: статистический сборник. — М.: Росстат, 2024. — 42 с.
5. Федеральная служба государственной статистики. Уровень бедности в России: 2020–2023 гг. [Электронный ресурс]. — URL: https://rosstat.gov.ru (дата обращения: 10.12.2024).
6. Министерство труда и социальной защиты Российской Федерации. Отчёт о реализации программы социального контракта (2024) [Электронный ресурс]. — URL: https://rosmintrud.ru (дата обращения: 12.12.2024).
7. Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12.12.1993) (с изменениями от 14.03.2020) [Электронный ресурс]. — URL: http://publication.pravo.gov.ru (дата обращения: 10.12.2024).