Библиографическое описание:

Крашенинников С. И. Модернистская мифологема младосимволизма (к вопросу об эволюции категории символа от модернизма к постмодернизму) // Молодой ученый. — 2014. — №13. — С. 306-308.

Настоящая статья посвящена символистской мифологеме: эстетизм, символизация как основное средство мифопоэтики, зеркальность формы, дионисийское и аполлоническое начала художника-символиста — все это основные черты позднего символизма. Бытие формы как основное содержание поэзии, расколотость и непознаваемость души художника присутствуют и в младосимволизме, и в постмодернизме, позволяя говорить о зарождении постмодернисткой тенденции раньше, чем принято считать.

Ключевые слова: символизм, постмодернизм, (пан)эстетизм, В. Набоков, мифологема.

Русская модернистская парадигма (можно сказать о ней в целом) транслировала символ как реальный метод, а точнее, как структуру, через которую возможен гнозис или трансценденция или почти прямая связь с божественным.

По Ханзену Леве [8], в символистском искусстве (модернизме) существуют две тенденции. Первая тенденция подразумевает такое искусство, которое, преображая действительность, делает ее идеальной герметической, непроницаемой формой, формой, метафизически предназначенной для вечности. В бытие искусство должно вдохнуть жизнь, эстетизм — это такая мифология, в которой художник только и может вдохнуть в мировые формы, преобразуя их, жизнь. Эстетизм исключительно далек от «чистого искусства». Эстетизм очень часто сближается с дьявольским, декадентским, безобразным. Сближается оттого, что никакой универсальной идеи красоты он не знает, красоту каждый раз нужно рождать снова и ради новизны красоты художник и существует, сам являя собой ее («я — изысканный стих» К. Д. Бальмонт [1]). Эстетизм старшего поколения символистов (Бальмонт, Брюсов, Анненский, Соллогуб) не нуждался в космологических картинах мира, не нуждался в идее Бога и идее потусторонности — в чем так нуждались младосимволисты. Старшие символисты заложили традицию русского символизма, и краеугольным камнем этой традиции стала мифология творческой игры, идеальной формы и постоянной игровой авторефлексии над этой формой. С мифологизацией самого процесса творения, с осознания процесса творения как реальной метафизической альтернативы, как самостоятельного пути, по которому можно идти к богоподобию, начинается символистская эстетика. В этом смысле показательно стихотворение В. Я. Брюсова от 13 ноября 1898 года: «Люблю я линий верность»:

Люблю я линий верность,

Люблю в мечтах предел.

Меня страшит безмерность

И чудо Божьих дел.

Люблю дома, не скалы.

Ах, книги краше роз!

— Но милы мне кристаллы

И жало тонких ос. [4]

В тексте этого стихотворения прочитывается мифология символистского эстетизма, который в корне пересмотрел романтическую эстетику с универсальной идеей красоты. Символистская метафизика красоты — это «искусственное», рожденные из сверх-Я творца предельно индивидуальные формы, которые и определяют отношение этого творца с миром. Искусственное всегда выигрывает и оказывается лучше природного. В конце стихотворения В. Я. Брюсова даже дан образ такой формы — непроницаемый магический кристалл. Сама душа художника становится такой идеальной формой, о чем свидетельствует, например, стихотворение Брюсова же «Молиться» (25 ноября 1913 года).

Молиться? Я желал

Молиться, но душа,

Как дорогой кристалл,

Блистает, не дыша.

Упав на грани, луч

Стоцветно отражен,

Но, благостен и жгуч,

Внутрь не проникнет он.

Внутри, как в глыбе льда,

Лишь вечный холод; вздох

Не веет никогда…

Сюда ль проникнет Бог?

Бог — лишь в живых сердцах,

Бог есть живой союз:

Он в небе, Он в волнах,

В телах морских медуз.

Кристалл же мертв. Горит

Лишь мертвым он огнем,

Как камень драконит,

Зажженный смертным сном.

Молиться? Я хочу

Молиться, но душа

Ответствует лучу

Блистаньем, не дыша. [4]

Брюсов сомневается, что даже Бог может проникнуть в глубину этого кристалла, «кристалл… мертв». Зеркальный кристалл — символ отражающей весь мир души поэта. Мифология каталогизирования, структурирования и рефлексии этой души и есть символистская теургия — то есть достижение богоподобия через магическую практику. Символ — тот же самый магический кристалл. Каждое отдельное стихотворение — это кристаллическая решетка, душа же автора не может познать саму себя, проникнуть собственную глубину, но трансцендирует ее, созерцая красоту вечно новой формы. Творение в мифологии бесконечно больше самого творца.

Именно эту-то темную глубину символа и восприняли младшие символисты. Но их позицией была тотальная эстетизация всех элементов действительности, панэстетизм (по выражению Ханзена Лёве [8]). Они-то как раз сняли противоречие между искусственным кристаллом и живой природой. Бог и потустороннее как бы пронизывают своим светом кристалл души поэта/произведения искусства. Поэт в мифологии младосимволистов творит из будущего («предтечи будущего» — называет обобщенно А. Белый поэтов-символистов [2, с. 176]), становится визионером и пророком.

Через его фигуру, как через кристалл, являют себя все метафизические силы и основания мира, как темной, так и светлой природы.

Через поэта в эстетике младосимволистского панэстетизма могут проникать в реальность, являть себя как светлый Бог, гнозис, мудрость, София, порядок, так и предвечный темный хаос и силы зла. Александрийский человек уравновешивается дионисийским, и явлены они в едином мифологическом контексте — все зависит лишь от выбора творца.

Мифопоэтический извод символизма, (который и господствовал), был попыткой вернуть самому символу его власть над бесконечным, которую с поэтикой мертвой формы он чуть не потерял. Религиозность и аксиология, а также явно выраженная религиозная телеология (в значительной степени эстетизированная) в русском символизме — результат победы потусторонности символа над зеркальной формой этого же символа. Младосимволизм реконструирует идею романтического двоемирия, но в совершенно ином контексте. Поэт, как призма кристалла, пребывает между действительным миром и небесным. Для него двойственность и принципиальная расколотость мотивированы его амбивалентной позицией между мирами, стремлением как к аполлоническому порядку, так и к темному хаосу дионисийской ночи. Символистское двоемирие есть двоемирие трагически расколотого бытия и поэта, совершающего священный подвиг теофанического служения искусству.

Декадентский модернизм снимает эпистемологическую проблематику. Абсолютная форма, к которой стремятся поэты-декаденты, которая есть также кристалл души художника, непроницаема и непознаваема. Эта черта роднит символистский эстетизм с постмодернизмом, каковой гносеологическую проблематику снимает так же. Основным содержанием и того и другого является бытие формы, а ее онтология является основным вопросом. Кроме того, необходимо упомянуть об отсутствии и там и там универсальной идеи красоты. В первом случае она предельно субъективна, она — индивидуально авторская идея, во втором — она симулякр и проблема кода. Нет никакой красоты, кроме кода. При этом можно сказать, что потенции постмодернистского развития литературы в полной мере заложил уже модернизм. Неслучайно именно русская символистская литература стала источником для постмодернистов: В. Набоков, В. Сорокин. Уже символизм через подобные эстетические отношения знал разложение и деградацию субъекта, лирического героя. Эстетизм, вывернутый наизнанку, постулирует следующее: душа художника не ограничена ничем, непознаваема и она есть некий божественный Абсолют. Но это — одна из форм деградации субъекта. А именно с этой деградацией связан постмодернизм.

Таким образом, вполне вероятно, что постмодернистская тенденция возникла намного раньше, чем реакция на соцреализм, как это принято считать. Рефлексы постмодернизма заметны еще в модернизме, что мы можем видеть на примере Владимира Набокова.

Два центральных поэтических направления русского модернизма (русского Серебряного Века), символизм и акмеизм. Символизм — как способ высказывания о надмирном и акмеизм — как возвращение к миру вещей, оставили в набоковском творчестве свой неизгладимый след.

Вопрос о связи Владимира Набокова с символизмом разработан достаточно подробно. Так, традиции русского символизма в прозе Набокова 20-х — 30-х годов посвящена диссертация О. Ю. Сконечной [7]. Краткий обзор вопроса можно посмотреть у Ч. Пило Бойл в статье «Набоков и русский символизм (история проблемы)» [3]. О связях В. Набокова и А. Белого, А.Блока, Ф.Сологуба, Вяч. Иванова писали В. Александров [9], А. А. Долинин [5], Д. Б. Джонсон [10].

Набоков-волшебник будет символически демонизировать мир вещей и одновременно заниматься деконструкцией самого символа и целых символических мифологем. Символическая демонизация мира вещей в набоковской прозе будет еще более явной, когда читатель уже не в силах понять, где решетка символов, их лабиринт становится только кодировкой, а где за ней лежит реальное метафизическое наполнение, отсылка к идеальному плану. Хорошей иллюстрацией данного положения являются метафизические представления героя «Приглашения на казнь», Цинцинната, о том, что за прозрачным миром вещей скрывается мир подлинный. Также показательна попытка Цинцинната работать над самим языком (изобретением ижицы), чтобы сделать идеальный мир проницаемым и победить тем самым демонизм вещественного мира [6].

В набоковском романе, таким образом, культурные мифологемы выступают как элементы сложной и тонкой игровой технологии, которая реализует себя через прием сложного монтажа отдельных символических структур, за которыми ничего не стоит, поскольку сам порождающий символ принцип разрушен.

Другими словами, Набоков превращает символ в постмодернистский код, а эстетика модернизма предвосхищает симуляцию постмодернизма.

Список литературы:

1.      Бальмонт К. Д. Я — изысканность русской медлительной речи… // Будем как Солнце. — М.: Изд. Скорпион, 1903

2.      Белый А. Песнь жизни // Символизм как миропонимание — М., 1994.

3.      Бойл. Ч. П. Набоков и русский символизм (история проблемы) // В. Набоков: pro et contra, т.2, с. 532–550. М., 2001.

4.      Брюсов В. Я. Стихотворения — М., 2009.

5.      Долинин А. А. Набоков и Блок// Долинин А. Истинная жизнь писателя Сирина. СПб., 2004. С. 331–337

6.      Набоков В. В. Приглашение на казнь Собрание соч. в 4-х томах, т.4.

7.      Cконечная О. Ю. Традиции русского символизма в прозе В. В. Набокова 20–30-х годов: диссертация канд. филол. наук: 10.01.05 М., 1994

8.      Ханзен Лёве Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм. — Спб., 1999.

9.      Alexandrov V. E. Vladimir Nabokov’s Metaphysical Aesthetics in the Context of the Silver Age // Christianity and the Easthern Slavs. Vol. 3: Russian Literature in Modern Times. Berkeley; Los Angeles; L., 1995. P. 201–222.

10.  Johnson D. B. Belyj and Nabokov: A Comparative Overview // Russian Literature. 1981. № 9. P. 379–402;

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle