Гонка за технологическое первенство в сфере ИИ, новых стандартов связи и управления киберпространством становится центральной темой глобальной политики и экономики XXI века. За последние годы мы наблюдаем смену парадигмы: научно-технический прогресс уже не сводится к глобальному обмену знаниями, а приобретает выраженные черты межгосударственного соперничества. Крупнейшие державы стремятся закрепить их как глобальные. На примере противостояния США, Китая и России проявляется новый тип международных отношений — технологический неомеркантилизм, где стратегией становится управление их распространением и контролем над критической инфраструктурой [1].

После окончания холодной войны технологические приоритеты ведущих держав существенно изменились. В 1990-х США сделали акцент на развитии ИКТ, высокой точности вооружения и создании суперкомпьютеров. Технологическое лидерство рассматривалось как ключ к обеспечению национальной безопасности и экономического процветания. Китай и Россия в этот период сталкивались с необходимостью преодоления внутренних экономических и институциональных барьеров, модернизации научной базы и удержания кадрового потенциала [2].

С началом XXI века предмет конкуренции сместился в сторону ИКТ, интернета и телекоммуникаций, а на первый план вышли вопросы кибербезопасности и развития критических инфраструктур. США становятся лидером в разработке прорывных цифровых решений — сначала в программном обеспечении и платформах, позже в ИИ и 5G, поддерживая мощную систему инвестиций в НИОКР. Стратегические документы различного периода отражают адаптацию национальных приоритетов к переменам — от глобального контроля до усиления собственной технологической самостоятельности [3].

Китай реализует грандиозную программу трансформации — от мировой фабрики к лидеру инноваций и разработок. В стратегических планах КНР (программы «Сделано в Китае», пятилетние планы) определен курс на минимизацию технологической зависимости и продвижение китайских стандартов на мировую арену. Главный акцент — развитие ключевых сквозных технологий (ИИ, Big Data, телекоммуникации), широкое внедрение 5G и предстоящий переход к 6G [4].

Россия, проходя сложный путь структурной модернизации, определяет в качестве приоритета обеспечение технологического суверенитета. Принятые стратегические документы (Концепция технологического развития до 2030 г., Национальная стратегия научно-технологического развития) подчеркивают необходимость перехода от импортозависимости к созданию собственных стандартов и систем управления знаниями.

Соединённые Штаты традиционно лидируют в ИИ и инфраструктуре 5G за счёт концентрации инвестиций и уникальных возможностей привлечения мировых талантов. К 2025 году государство и ведущие ИТ-гиганты демонстрируют рекордные вложения (более 100 млрд долларов венчурного капитала в первом полугодии 2025 г.), интегрируя ИИ в промышленность, здравоохранение, оборону и сервисы. Приоритетным становится и развитие «умных» дата-центров и облачных сервисов [5].

Китай делает ставку на массовое внедрение собственного ИИ и национальных стандартов связи (5G/6G). Стратегия развития ИИ ориентирована на открытость: государство и частный сектор инвестируют в open source продукты (модели DeepSeek, Alibaba, Moonshot и пр.), позволяя быстро масштабировать решения.

Значительная часть венчурного и государственного финансирования идёт в промышленную автоматизацию, робототехнику, развитие цифрового и киберпространства. Китайские технологии вырастают на основе обширных государственных и частных данных — это даёт серьезное преимущество в создании комплексных экосистем.

Российская модель технологического развития формируется под влиянием внешних ограничений: страна проводит масштабную программу импортозамещения и интенсификации внутренних инноваций. В стратегических документах последнего десятилетия закреплены переход к национальным стандартам связи (отечественная 5G-инфраструктура), развитие защищённых информационных систем, приоритеты суверенного ИИ и киберзащиты.

Ограниченные ресурсы и риски «утечки мозгов» компенсируются государственным стимулированием исследовательских центров, образовательных программ и поддержкой ИТ-компаний. Особенность российской системы — сильная роль государства как главного заказчика и инвестора, а также формирование механизмов межведомственного управления технологическим развитием.

Наблюдается рост экспорта инновационной продукции, однако внутренняя зависимость от иностранных решений всё ещё велика, а инвестиции в НИОКР составляют пока менее 2 % ВВП.

Американская практика сохраняет разрыв между быстро развивающимся ИИ и институциональным развитием законодательства: судебные споры вокруг лицензионных соглашений, прав на обучение языковых моделей всё еще остаются нерешёнными.

Китайские суды, напротив, официально допускают использование данных для обучения ИИ как не нарушающее прав правообладателей. Гибкое IP-законодательство позволяет быстро масштабировать процессы обучения ИИ и ускорять разработку новых решений [6].

В России постепенно вырабатывается собственная правоприменительная практика, а также формируются специальные реестры и механизмы защиты критических технологий, однако системные сложности и фрагментация институтов пока ограничивают эффективность подобных мер.

Переход к открытому ИИ становится для Китая политическим решением, нацеленным на глобализацию своих стандартов и снижение зависимости развивающихся стран от американских платформ. США же признают потенциал открытых решений, но зачастую монетизируют топовые модели и инфраструктуру. Сдвиг в сторону открытости в США наблюдается лишь после появление успешных кейсов китайских конкурентов.

Россия ориентируется на создание собственных инструментов и поддержку свободного ПО, видя в этом путь к снижению санкционных рисков и формированию независимой технологической среды.

США исторически выигрывали в глобальной битве за таланты, но усиление визовых ограничений и конкуренция со стороны китайских и европейских образовательных программ ослабляют эти позиции. Китай реализует программы репатриации учёных и специалистов, а также делает акцент на масштабах STEM-образования внутри страны. Россия, напротив, вынуждена бороться за сохранение высококвалифицированных кадров, расширяя государственные гранты и поддержку молодых специалистов.

С точки зрения инфраструктуры, США и Китай активно строят новые дата-центры, национальные облака и ЦОД, решая как задачи масштабирования ИИ и телеком-инфраструктуры, так и энергетического обеспечения отрасли. В КНР сдерживающим фактором остается дефицит новейших чипсов, что усиливает давление на внутреннее производство полупроводников. Для США вызовом становятся растущие энергозатраты, и принимаются меры по развитию альтернативных источников энергии [7].

Технологическая гонка между крупнейшими державами мира — США, Китаем и Россией — выходит за узкие рамки экономической конкуренции, формируя новые контуры геостратегического соперничества. Каждая страна выстраивает собственную модель инновационного развития и корректирует баланс открытости и протекционизма. В ближайшие годы именно ускорение национальных программ в ИИ, 5G и регулировании киберпространства определит характер глобальных технологических альянсов и систем безопасности.

Литература:

1. Волошенко, К.Ю. (2024). Экономическая безопасность как фактор экономического развития российского эксклава в национальных интересах. Балтийский регион, 16(4), 31–50. https://doi.org/10.5922/2079–8555–2024–4–2
2. Данилин, И.В., Селянин, Я.В. (2023). Гонка нанометров: американская политика в отношении Тайваня и Республики Корея. Мировая экономика и международные отношения, 67(11), 80–88. https://doi.org/10.20542/0131– 2227–2023–67–11–80–88
3. Капогузов, Е.А., Пахалов, А.М. (2024). Технологический суверенитет: концептуальные подходы и восприятие российскими академическими экспертами. Журнал Новой экономической ассоциации, (3(64)), 244–250. http://doi. org/10.31737/22212264_2024_3_244–250
4. Mochinaga, D. (2020). The expansion of China’s digital silk road and Japan’s response. Asia Policy, 15(1), 41–60. https://doi.org/10.1353/asp.2020.0005
5. Mola, L. (2023). Fostering ‘European Technological Sovereignty’Through the CSDP: Conceptual and Legal Challenges. First Reflections Around the 2022 Strategic Compass. European Papers-A Journal on Law and Integration, 8(2), 459–474. https://doi.org/10.15166/2499–8249/667
6. Murphy, K.M., & Topel, R.H. (2013). Some Basic Economics of National Security. American Economic Review, 103(3), 508–511. https://doi.org/10.1257/aer.103.3.508
7. Okhrimenko, I., Stepenko, V., Chernova, O., & Zatsarinnaya, E. (2023). The impact of information sphere in the economic security of the country: Case of Russian realities. Journal of Innovation and Entrepreneurship, 12(1), 67. https://doi. org/10.1186/s13731–023–00326–8