Процессуальная самостоятельность следователя традиционно рассматривается как одна из фундаментальных гарантий объективного и всестороннего предварительного расследования. Законодатель в ч. 1 ст. 38 УПК РФ прямо указывает, что следователь уполномочен самостоятельно направлять ход расследования и принимать решения о производстве следственных и иных процессуальных действий, за исключением случаев, когда требуется судебное решение или согласие руководителя следственного органа. Однако реальная конфигурация полномочий следователя в современном российском уголовном процессе далека от этой идеальной модели. В системе научных взглядов, теорий и концепций уголовно-процессуального права всё чаще звучат оценки, согласно которым процессуальная самостоятельность следователя превратилась в «миф».
С. Б. Россинский прямо указывает, что дискреционные полномочия следователя «фактически сведены до минимума», а возможность их использования «упирается в процессуальное всевластие руководителя следственного органа» [1].
С этим выводом трудно не согласиться, если проанализировать объём решений, требующих согласования, в соотношении с решениями, принимаемыми следователем самостоятельно. Цель настоящей статьи — не просто констатировать дисбаланс между самостоятельностью и контролем, а выявить структурные причины этого дисбаланса и предложить модель, позволяющую вернуть следователю реальную, а не декларативную ответственность за принимаемые решения. Для этого необходимо решить три задачи: во-первых, проследить, как менялось соотношение дискреционных и согласуемых полномочий следователя; во-вторых, оценить практические последствия избыточного ведомственного контроля; в-третьих, сформулировать предложения по совершенствованию правового статуса следователя.
Изучая дискреционные и согласуемые полномочия, можно сделать вывод, что асимметрия в указанных полномочиях стала нормой. Формально ст. 38 УПК РФ закрепляет за следователем право самостоятельно направлять ход расследования. Однако ст. 39 УПК РФ наделяет руководителя следственного органа полномочиями давать следователю обязательные для исполнения указания, отменять его постановления, отстранять от производства по делу. Как отмечается в научной литературе, «в согласовании нуждается большая часть принимаемых им решений» [2].
Это означает, что процессуальная самостоятельность следователя реализуется не в пространстве свободы, а в пространстве постоянного согласования. Показательно, что даже те решения, которые формально отнесены к компетенции следователя, на практике нередко требуют предварительного согласования с руководителем.
Это касается, в частности, возбуждения ходатайств перед судом о производстве следственных действий, ограничивающих конституционные права граждан, соединения уголовных дел, привлечения лица в качестве обвиняемого. В результате следователь оказывается в положении исполнителя, несущего при этом полную личную ответственность за законность и обоснованность решений, которые он не принимал самостоятельно.
Последние законодательные изменения эту тенденцию скорее подтверждают, чем корректируют. Федеральный закон от 20.03.2025 № 38-ФЗ [3] дополнил УПК РФ ст. 153.1, предоставив следователю право без выделения материалов в отдельное производство возбуждать уголовное дело о новом преступлении, подследственном тому же органу, и соединять его с расследуемым делом.
На первый взгляд, это шаг в сторону расширения самостоятельности. Однако данная новая норма касается сугубо технической процедуры и не затрагивает ключевых решений, определяющих судьбу уголовного дела. Более того, она встроена в уже существующую систему ведомственного контроля, а не противостоит ей. Стоит обратить внимание и отметить практические риски избыточного контроля?
Чем оборачивается асимметрия полномочий для реального следствия? Первый и наиболее очевидный риск — снижение личной ответственности. Если следователь знает, что его решение будет проверено и при необходимости отменено руководителем, у него формируется установка на «перестраховку». Вместо того чтобы принять самостоятельное решение и нести за него ответственность, он предпочитает согласовать его, переложив часть ответственности на руководителя. В результате страдает инициатива, а расследование становится более медленным и формализованным.
Второй риск — увеличение сроков. Согласование требует времени. Когда таких согласований десятки, а сроки следствия ограничены, следователь оказывается перед выбором: либо нарушить срок, либо отказаться от производства необходимого действия. Как отмечается в литературе, «любое ущемление процессуальной самостоятельности и независимости следователя влечёт снижение его инициативы при расследовании уголовных дел, препятствует наиболее полному и своевременному производству необходимых следственных и процессуальных действий».
Третий риск — размывание процессуальной функции. Следователь по своей природе — это субъект, осуществляющий предварительное следствие, то есть исследование обстоятельств дела и формирование доказательственной базы. Когда он превращается в звено бюрократической цепочки согласований, его процессуальная роль деформируется: он начинает думать не о том, как установить истину, а о том, как получить одобрение. Это подрывает саму логику состязательного уголовного процесса, в котором следователь должен быть независимым исследователем, а не чиновником, оформляющим решения начальника. В данном случае можно сделать модель «ответственной самостоятельности».
Изложенное не означает, что ведомственный контроль подлежит полной отмене. Контроль необходим, но он должен быть не тотальным, а избирательным. Речь идёт о том, чтобы перевернуть существующую логику: не следователь по умолчанию согласует, а руководитель вмешивается только в тех случаях, когда это прямо предусмотрено законом и действительно необходимо для защиты прав участников или публичных интересов.
В связи с этим представляется обоснованным предложить следующую модель. Во-первых, законодательно закрепить исчерпывающий перечень решений, требующих согласия руководителя следственного органа. Всё, что не включено в этот перечень, следователь принимает самостоятельно и несёт за это личную ответственность.
Во-вторых, для наиболее значимых решений (например, о привлечении в качестве обвиняемого, о прекращении уголовного дела) сохранить судебный контроль, но не дублировать его ведомственным согласованием. Судебный контроль в данном случае является более адекватной формой, поскольку он осуществляется независимым органом и не создаёт ведомственной заинтересованности в определённом исходе.
В-третьих, предусмотреть механизм, при котором руководитель следственного органа может отменить решение следователя только по мотивированному постановлению, с обязательным указанием конкретных нарушений, а не по соображениям «целесообразности». Такая модель позволила бы восстановить баланс между самостоятельностью и контролем, не разрушая при этом систему процессуальных гарантий. Следователь получил бы реальную, а не номинальную свободу принимать решения, а вместе с ней — и реальную ответственность за их качество.
Таким образом, процессуальная самостоятельность следователя в действующем правовом регулировании остаётся во многом декларативной. Асимметрия между дискреционными и согласуемыми полномочиями, закреплённая в ст. 38 и 39 УПК РФ, ведёт к снижению личной ответственности следователя, увеличению сроков расследования и деформации его процессуальной роли. Новые нормы, несмотря на отдельные позитивные изменения технического характера, эту фундаментальную проблему не решают. Преодоление дисбаланса возможно не через механическое расширение прав следователя, а через пересмотр системы ответственности.
Предложенная модель «ответственной самостоятельности» предполагает исчерпывающий законодательный перечень согласуемых решений, замену дублирующего ведомственного контроля судебным и мотивированность отмены решений следователя. Реализация этих предложений потребует серьёзной законодательной работы, но без неё процессуальная самостоятельность следователя так и останется декларацией, не подкреплённой реальными гарантиями.
Литература:
- Россинский, С. Б. Реквием по процессуальной самостоятельности следователя / С. Б. Россинский. — Текст : непосредственный // Философия права. — 2022. — № 3 (102).
- Корнакова, С. В. Процессуальная самостоятельность следователя: проблемы реализации / С. В. Корнакова. — Текст : непосредственный // Юридическая наука и правоохранительная практика. — 2018. — № 1 (43).
- Федеральный закон от 20.03.2025 № 38-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации». Интернет-источник: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_501233/
