Информационные технологии глубоко интегрированы во все сферы жизнедеятельности современного общества: в государственное управление, экономику, образование, коммуникацию и повседневный быт. Но одновременно с расширением их полезного потенциала цифровизация сформировала и новую криминальную реальность, изменив сам механизм противоправного поведения. По данным МВД России, в 2024 году в стране зарегистрировано 765,4 тыс. преступлений, совершённых с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, что составило около 40 % от общего числа зарегистрированных преступлений — это максимальный показатель за последние пять лет. При этом 84,8 % подобных деяний совершены с использованием сети «Интернет», а ущерб от киберпреступлений исчисляется сотнями миллиардов рублей. Почти каждое второе преступление в России сегодня имеет «цифровую» составляющую; по тяжким и особо тяжким составам данный показатель приближается к 60 %.

Как справедливо отмечают В. А. Андрюшенков и О. М. Андрюшенкова, «набирают масштабы преступления, совершаемые при помощи информационно-телекоммуникационной сети Интернет», причём действующее российское законодательство не содержит детального толкования дефиниций «информационно-коммуникационные технологии», «информационно-телекоммуникационные технологии» и лишь пространно описывает сущность соответствующих терминов [5]. Показательно, что при таком состоянии нормативного материала возрастает значение научного осмысления роли информационных технологий в механизме преступного поведения — и одновременно проверки адекватности уголовно-правового реагирования.

Актуальность исследования определяется несколькими обстоятельствами. Во-первых, устойчиво увеличивается число таких преступлений; во-вторых, происходит «девальвация» требования специальных познаний у преступника, поскольку если ранее специфика преступлений в сфере компьютерной информации была обусловлена необходимостью обладания определённым уровнем специальных познаний, то в настоящее время вредоносные программы и инструкции по их применению находятся в сети Интернет в практически свободном доступе [5]. В-третьих, информационные технологии всё чаще выступают не предметом, а именно способом и средством совершения традиционных преступлений — хищений, клеветы, доведения до самоубийства, организации массовых беспорядков, что ставит перед законодателем и правоприменителем новые квалификационные задачи.

Легальное определение информационных технологий закреплено в ст. 2 Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»: это процессы, осуществляемые посредством информационно-телекоммуникационной сети (технологической системы, предназначенной для обеспечения доступа к информации и её передачи по линиям связи с использованием средств вычислительной техники), комплекс методов поиска, сбора, хранения, обработки, предоставления, распространения информации и способы осуществления таких процессов и методов [2]. Иначе говоря, законодатель связывает информационные технологии прежде всего с процессами работы с информацией, а не с материальными носителями как таковыми — именно это обстоятельство принципиально для уголовно-правовой оценки.

Для уголовно-правовой квалификации необходимо различать три функциональные роли информационных технологий в механизме преступления. Первая роль — предмет посягательства, когда преступление направлено на саму компьютерную информацию либо на функционирование информационных систем. В такой конструкции информационные технологии определяют родовой объект посягательства; соответствующие деяния криминализованы главой 28 УК РФ.

Вторая роль — средство (орудие) совершения преступления. В этом случае информационные технологии используются как инструментарий для достижения преступного результата по традиционным составам: мошенничество, кража, клевета, мошенничество в сфере компьютерной информации. Третья роль — способ совершения преступления, то есть совокупность приёмов и операций, образующих объективную сторону деяния; именно в таком качестве информационные технологии в последние годы получили наиболее заметную законодательную оценку. Квалифицирующий признак «совершение преступления с использованием информационно-телекоммуникационных технологий или в информационно-телекоммуникационной сети, включая сеть „Интернет“» включён более чем в 19 норм Особенной части УК РФ [6].

Указанный признак содержится, в частности, в статьях о преступлениях против жизни и здоровья (ст. 110, 110.1, 110.2 УК РФ), против семьи и несовершеннолетних (ст. 151.2 УК РФ), против свободы и половой неприкосновенности (ст. 133, 135 УК РФ), против конституционных прав и свобод (ст. 137–138.1, 282 УК РФ), а также в составах экономических и экологических преступлений (ст. 171.2, 185.3, 258.1 УК РФ). Разграничение названных ролей имеет практическое значение: от того, выступают ли информационные технологии предметом, средством или способом, зависит выбор применяемой нормы и квалификация деяния. Как отмечается в литературе, «в том случае, когда Интернет используется как средство для совершения действий второстепенного плана, можно говорить о совершении преступлений с использованием Интернета, а когда само преступное деяние совершается с помощью Интернета — о собственно совершении преступления посредством Интернета» [6]. В ряде ситуаций сеть одновременно выступает и средством, и способом посягательства, что, в свою очередь, создаёт трудности квалификации.

Анализ судебно-следственной практики позволяет выделить несколько устойчивых групп способов, в которых информационные технологии образуют ядро преступного замысла. Непосредственный (прямой) доступ к компьютерной информации предполагает физическое нахождение злоумышленника у защищаемого устройства: совершаются уничтожение, блокирование, модификация или копирование информации, нарушается работа компьютера. Как правило, такие деяния совершаются лицами, имеющими легитимный доступ к системе (сотрудниками организации), либо субъектами, специально проникшими на охраняемую территорию — это отличает данный способ от удалённого воздействия.

Удалённый доступ — наиболее распространённый способ, реализуемый через компьютерные сети с другого устройства. К его разновидностям относятся: проникновение в чужие информационные сети путём соединения с компьютером, телефоном или планшетом; использование идентификационных данных других лиц (кодов, паролей, логинов); подключение к линии связи легитимного пользователя; использование вредоносного программного обеспечения для удалённого доступа к информации [5]. Примечательно, что все эти варианты объединяет опосредованный характер контакта с охраняемой системой — при отсутствии физического присутствия у устройства.

Использование вредоносных программ образует самостоятельный способ, характеризующийся высокой общественной опасностью. В качестве примера можно привести уголовное дело, по которому виновный распространял за денежное вознаграждение вредоносное программное обеспечение для операционной системы Android, позволявшее скрыто управлять мобильным устройством: перехватывать и блокировать SMS-сообщения и USSD-запросы, записывать звонки, получать данные банковских карт путём вывода фишинговых окон. Указанные действия квалифицированы по ч. 2 ст. 273 УК РФ [5] — что демонстрирует самостоятельное уголовно-правовое значение подобного инструментария.

Социальная инженерия и фишинг — это способы, эксплуатирующие не технические, а психологические уязвимости потерпевшего. Злоумышленник убеждает жертву самостоятельно сообщить коды из СМС, перевести средства на «безопасный счёт» или установить приложение дистанционного доступа; в структуре IT-преступности такие способы доминируют. Большинство регистрируемых деяний составляют мошенничества, предусмотренные ст. 159, 159.3, 159.6 УК РФ.

Применительно к объектам критической информационной инфраструктуры выделяются способы, связанные с созданием и распространением программ, заведомо предназначенных для неправомерного воздействия на такие объекты, неправомерным доступом к охраняемой компьютерной информации и нарушением правил её эксплуатации [3]. Отдельную специфику составляет доказывание по таким делам: расследование требует проведения криминалистической, информационно-технологической и информационно-технической экспертиз, а поводом для возбуждения уголовных дел зачастую служат материалы оперативно-розыскных мероприятий подразделений МВД и ФСБ России, полученные «из иных источников» в соответствии с п. 3 ст. 140 УПК РФ [5]. Здесь информационная среда выступает не только пространством посягательства, но и специфической средой следообразования — с особыми требованиями к фиксации данных.

Систему нормативных основ противодействия киберпреступности образуют несколько актов. Уголовный кодекс Российской Федерации (глава 28 «Преступления в сфере компьютерной информации») криминализует: неправомерный доступ к охраняемой законом компьютерной информации (ст. 272); создание, использование и распространение вредоносных компьютерных программ (ст. 273); нарушение правил эксплуатации средств хранения, обработки или передачи охраняемой компьютерной информации либо информационно-телекоммуникационных сетей (ст. 274) [1]. Федеральным законом от 26.07.2017 № 194-ФЗ кодекс дополнен ст. 274.1, устанавливающей ответственность за неправомерное воздействие на критическую информационную инфраструктуру Российской Федерации — вплоть до лишения свободы на срок от пяти до десяти лет при тяжких последствиях [1]. Эта новелла обусловлена принятием Федерального закона от 26.07.2017 № 187-ФЗ «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации» и отражает понимание того, что воздействие на информационные системы стратегических отраслей способно причинить ущерб национальной безопасности [3].

Существенно и то, что за пределами главы 28 УК РФ ответственность за использование информационных технологий предусмотрена множеством иных норм: ст. 158 ч. 3 п. «г» (кража с банковского счёта, а также с использованием электронных денежных средств), ст. 159.6 (мошенничество в сфере компьютерной информации), ст. 185.6 (неправомерное использование инсайдерской информации), ст. 187 (неправомерный оборот средств платежей), ст. 274.1 и др. [1]. Более того, квалифицирующий признак совершения деяния «в информационно-телекоммуникационной сети» встроен в составы совершенно «нетехнических» преступлений — от доведения до самоубийства до склонения к потреблению наркотических средств, что подтверждает: информационные технологии сегодня выступают универсальным способом совершения посягательств практически любой направленности [6].

Специальные федеральные законы также занимают значимое место. Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ закладывает базовые понятия («информация», «информационные технологии», «информационная система», «электронное сообщение») и устанавливает принципы правового регулирования отношений в сфере информации [2]. Федеральный закон от 26.07.2017 № 187-ФЗ определяет критическую информационную инфраструктуру, субъекты которой обязаны обеспечивать её безопасность, а взаимодействие с государственными органами осуществляется через государственную систему предупреждения, обнаружения и ликвидации последствий компьютерных атак (ГОССОПКА) [3]. Нормативная связка этих актов — материально-правовая и организационная одновременно.

Акты судебного толкования конкретизируют содержание указанных предписаний. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 15.12.2022 № 37 «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях в сфере компьютерной информации, а также иных преступлениях, совершённых с использованием электронных или информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть Интернет» детально разъясняет терминологию и вопросы квалификации в сфере компьютерной преступности [4]. Пленум разъяснил, что под компьютерной информацией понимаются сведения (сообщения, данные), представленные в форме электрических сигналов, независимо от средств их хранения, обработки и передачи; что способы неправомерного доступа включают ввод, удаление, блокирование, модификацию компьютерной информации, а равно иное вмешательство в функционирование информационных систем; что при совершении хищения путём неправомерного доступа содеянное подлежит квалификации по совокупности со ст. 272 УК РФ, если незаконное завладение имуществом не охватывалось умыслом виновного. Тем самым судебное толкование задаёт практический алгоритм применения норм — при сохраняющейся сложности их соотношения.

Научная оценка ряда конструкций остаётся дискуссионной. Так, Н. А. Лопашенко обращала внимание на внутренний конфликт ст. 159.6 УК РФ: классическая диспозиция мошенничества предполагает обман лица, тогда как при «компьютерном» хищении преступник нередко взаимодействует не с человеком, а с системой, — потерпевший используется виновным «втёмную», и содеянное ближе к тайному завладению имуществом, чем к мошенничеству [7]. А. А. Энгельгардт отмечает, что норма о мошенничестве в сфере компьютерной информации является «необычным гостем» в уголовно-правовом доме с хорошо известным названием «Мошенничество», поскольку составлена по образцу германского компьютерного мошенничества, а не по логике отечественного общего состава [8]. Эти позиции свидетельствуют: законодатель, реагируя на технологические изменения, порой создаёт составы, внутренне противоречащие родовым конструкциям Особенной части.

Анализ практики позволяет выделить ряд системных проблем. Во-первых, сохраняется терминологическая неопределённость: в действующем законодательстве отсутствует чёткое разграничение понятий «информационно-коммуникационные технологии», «информационно-телекоммуникационные технологии» и «информационные технологии», что порождает разноречивую правоприменительную практику [5]. Как представляется, целесообразно закрепить в ФЗ № 149-ФЗ единый понятийный аппарат либо ввести в УК РФ примечание с легальными дефинициями, используемыми в Особенной части — это снизит уровень интерпретационных расхождений.

Во-вторых, существенной остаётся конкуренция составов. Одно и то же деяние может быть квалифицировано и по ст. 159.6, и как кража (ч. 3 ст. 158), и как неправомерный доступ (ст. 272 УК РФ); отсутствие единых критериев разграничения приводит к разноречивым решениям судов и подрывает принцип единства правоприменения. В науке обоснованно предлагается ввести в главу 21 УК РФ самостоятельный состав компьютерного хищения, объективная сторона которого непосредственно описывала бы завладение имуществом путём вмешательства в функционирование информационно-телекоммуникационных систем, с одновременной разработкой Пленумом ВС РФ чётких критериев разграничения смежных составов [7; 8]. Здесь проблема носит не только прикладной, но и конструктивно-догматический характер — поскольку затрагивает саму модель состава хищения.

В-третьих, наблюдается «отставание» закона от технологии. Уголовный кодекс традиционно реагирует постфактум: квалифицирующие признаки «в информационно-телекоммуникационной сети» появлялись в нормах по мере роста общественной опасности соответствующих способов, однако до сих пор не охвачены деяния с использованием искусственного интеллекта, дипфейк-технологий, автоматизированных ботов, используемых при обмане неограниченного круга лиц. В-четвёртых, серьёзные затруднения вызывает доказывание — виртуальный характер места совершения преступления, возможность анонимизации, трансграничность сетей осложняют фиксацию следов и установление виновных, а расследование требует специальных познаний и судебных экспертиз нескольких видов [5].

Направления повышения эффективности противодействия видятся в нескольких решениях. К ним относятся: системное включение квалифицирующего признака использования информационных технологий в составы, где он объективно востребован; унификация терминологии; развитие специализации следственных и судебных органов; расширение компетенций киберполиции; виктимологическая профилактика, учитывающая, что около половины таких преступлений составляют мошенничества, адресованные, в том числе, социально уязвимым группам населения. На практике именно сочетание нормативной определённости и институциональной специализации — при сохранении превентивного компонента — способно обеспечить более результативное противодействие.

Таким образом, информационные технологии превратились из периферийного фактора в системообразующий элемент механизма современной преступности. Они выступают и предметом посягательства (глава 28 УК РФ), и орудием, и способом совершения традиционных преступлений, что нашло отражение в более чем девятнадцати нормах Особенной части УК РФ, оперирующих признаком использования информационно-телекоммуникационных сетей. Российский законодатель продемонстрировал способность к оперативному реагированию (ст. 159.6, 187, 274.1 УК РФ, акт судебного толкования 2022 года), однако сохраняющиеся терминологическая неопределённость, конкуренция составов и технологическое «отставание» закона снижают эффективность уголовно-правового противодействия. Дальнейшее совершенствование законодательства должно опираться на единую концепцию правового регулирования отношений в цифровой среде, сочетающую превентивные, охранительные и виктимологические меры — именно при таком подходе возможно более адекватное реагирование на трансформацию преступности.

Литература:

1. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13.06.1996 № 63-ФЗ (с изм. и доп.) // Собрание законодательства РФ. 1996. № 25. Ст. 2954.
2. Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» // Собрание законодательства РФ. 2006. № 31 (ч. 1). Ст. 3448.
3. Федеральный закон от 26.07.2017 № 187-ФЗ «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. 2017. № 31 (ч. 1). Ст. 4715.
4. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 15.12.2022 № 37 «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях в сфере компьютерной информации, а также иных преступлениях, совершённых с использованием электронных или информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть Интернет» // Российская газета. 2022. № 294. 28 дек.
5. Андрюшенков В. А., Андрюшенкова О. М. Использование информационных технологий как способ совершения преступлений // Закон и право. 2024. № 5. С. 208–213.
6. Моисеева П. С. Использование сети Интернет и информационных технологий как способ совершения преступлений: вопросы законодательной регламентации // Молодой учёный. 2021. № 53 (395). С. 99–101.
7. Лопашенко Н. А. Посягательства на собственность: монография. М.: Норма: ИНФРА-М, 2012. 527 с.
8. Энгельгардт А. А. О понимании мошенничества в сфере компьютерной информации // Вестник Московского университета МВД России. 2016. № 8. С. 84–90.