Вооружённый конфликт в Сирии, начавшийся в 2011 году, привёл к крупнейшему гуманитарному кризису XXI века. По данным Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН), к началу 2026 года за пределами Сирии находилось около 4,9 миллиона беженцев, причём женщины и дети составляли более 75 % этой категории [6]. После падения режима Асада в декабре 2024 года начался массовый возвратный поток — около 1,3 миллиона сирийцев вернулись на родину в 2025 году, однако миллионы продолжают оставаться в странах убежища, сталкиваясь с новыми экономическими, правовыми и социальными вызовами [8]. В этой системе особое место занимают женщины-беженки, которые несут основную нагрузку по сохранению семей и воспитанию детей в условиях крайней нестабильности.

Изучение их положения в принимающих странах представляет собой как научный, так и практический интерес, поскольку позволяет оценить эффективность действующих миграционных политик и выработать рекомендации для улучшения интеграционных процессов.

Вопросы адаптации и интеграции сирийских беженцев уже становились предметом научного анализа. Жуни Ханин (2025) рассмотрел социально-психологические механизмы, с помощью которых сирийцы приспосабливаются к новым условиям, включая факторы культурного шока, языкового барьера и изменения социального статуса [1, с. 170]. О. Потемкина (2019) проанализировала распределение мигрантов по странам Европейского Союза и особенности их правового статуса, отмечая, что Германия, Франция, Испания, Греция и Великобритания приняли 72 % всех заявителей из Сирии в странах ЕС+ [2, с. 7].

Абдулатиф Ахмедов (2026) исследовал гендерные аспекты миграционного законодательства Турции, показывая, как правовые нормы обуславливают уязвимость женщин в сферах образования, занятости и семейных отношений [3]. Е. М. Савичева и К. А. Каур (2019) детально описала специфику пребывания сирийских беженцев в Ливане, включая ограничения в доступе к рынку труда, жилью и медицинским услугам, а также растущее социальное напряжение между местным населением и приезжими [4, с. 122]. Указанные исследования закладывают теоретическую и эмпирическую базу для дальнейшего сравнительного анализа. Однако, как видно из представленных работ, общее сравнение и более детальное исследование не проводилось, что также подчеркивает актуальность и новизну данной статьи.

После начала гражданской войны в Сирии основные потоки беженцев направились в соседние государства Ближнего Востока, а затем — в Европу. Наибольшее количество сирийских беженцев приняли следующие страны из тех, где сосредоточено более 90 % всей сирийской диаспоры (Таблица 1).

Таблица 1

Количество сирийских беженцев (на 2025–2026 гг.)

Примечание: данные составлены на основе статистики УВКБ ООН, EUAA, World Vision и Statista. Доступ к источникам осуществлён 01.07.2026.

Именно эти семь стран выступают основными реципиентами сирийского миграционного потока. При этом каждая из них демонстрирует принципиально различный подход к правовому регулированию статуса беженцев, что напрямую отражается на положении женщин.

В Турции сирийцы находятся под статусом временной защиты, предоставляющим доступ к медицинским услугам и начальному образованию, но существенно ограничивающим возможности официального трудоустройства. Получение разрешения на работу связано с бюрократическими сложностями, поэтому значительная часть сирийцев, особенно женщины, работают в неформальном секторе без социальной защиты [3]. Занятость среди сирийских женщин в Турции составляет около 12 %, а это значительно ниже, чем среди мужчин, а языковой барьер и нехватка программ профессиональной подготовки усугубляют ситуацию [3]

В Ливане положение ещё сложнее: сирийские беженцы рассматриваются как временные мигранты без чёткого правового статуса, регистрация затруднена, доступ к официальному рынку труда практически отсутствует. Женщины здесь наиболее уязвимы, редко имеют возможность легально зарабатывать и часто остаются полностью зависимыми от родственников-мужчин или гуманитарной помощи [4, с. 125]. В Иордании действует система «кебала» (спонсорства), привязывающая беженца к конкретному работодателю, что создаёт почву для злоупотреблений, в том числе в отношении женщин.

В Германии и Швеции сирийские беженцы получают статус международной защиты с доступом к рынку труда, социальному обеспечению и программам интеграции. Женщины здесь имеют больше возможностей для получения образования и профессиональной переподготовки, однако уровень занятости среди сирийских женщин всё равно ниже, чем среди местных жительниц — сказываются языковой барьер, нехватка мест в детских садах и сохраняющиеся культурные установки [2, с. 10].

В Ираке (Курдский регион) и Египте ситуация неоднородна. Так, в Иракском Курдистане действуют относительно либеральные правила въезда и пребывания, но возможности трудоустройства ограничены, а женщины часто выполняют низкоквалифицированную работу.

Германия и Швеция обладают наиболее развитой антидискриминационной базой: законы запрещают дискриминацию по признаку пола, расы и происхождения, действуют государственные программы поддержки жертв домашнего насилия, доступны бесплатные курсы языка и профессиональной переподготовки. Женщины-беженки в этих странах могут самостоятельно обращаться за защитой, не будучи зависимыми от супруга или родственников [2, с. 12]. Турция приняла Закон об иностранцах и международной защите (2013) и Положение о временной защите, которые формально гарантируют доступ к образованию и медицине, однако на практике женщины сталкиваются с серьёзными барьерами: случаи гендерного насилия часто остаются без должного расследования, предоставление убежища отдельно от мужа затруднено [3; 5].

В Ливане и Иордании правовая защита женщин-беженок минимальна, отсутствуют специализированные законы о противодействии домашнему насилию в отношении мигранток, доступ к правосудию ограничен высокими судебными издержками и страхом депортации [4, с. 128].

Отдельного внимания заслуживает освещение проблем сирийских женщин-беженок в медиапространстве принимающих стран. В Германии и Швеции пресса в целом придерживается сбалансированного подхода: публикуются материалы как о трудностях интеграции, так и об успешных случаях адаптации. В Турции медийный дискурс за последние годы сместился в негативную сторону, риторика в отношении беженцев стала более жёсткой, в обществе растут антимигрантские настроения, а это напрямую отражается на безопасности женщин — участились случаи нападений и словесных оскорблений [10].

На основании проведённого сравнения можно сделать три основных вывода.

1. Правовой статус сирийских женщин-беженок напрямую определяет их возможности в сфере занятости, образования и личной безопасности. В странах, где действует полноценная система международной защиты (Германия, Швеция), женщины имеют значительно больше шансов на успешную интеграцию, чем в государствах с временными или неопределёнными статусами (Турция, Ливан, Иордания).
2. Законодательство о защите от гендерного насилия и дискриминации является критическим фактором, но само по себе недостаточно без эффективного правоприменения. Даже в Турции, где приняты соответствующие законы, реальная защита женщин-беженок остаётся слабой из-за бюрократических барьеров и предвзятого отношения со стороны правоохранительных органов.
3. Медийный дискурс и общественное мнение в принимающих странах существенно влияют на повседневную жизнь сирийских женщин, формируя либо среду терпимости и поддержки, либо атмосферу враждебности и страха. Страны Европейского Союза демонстрируют более сбалансированный подход, тогда как на Ближнем Востоке, а именно там сосредоточено большинство беженок, их положение остаётся наиболее сложным из-за сочетания правовых ограничений, экономических трудностей и нарастающих антимигрантских настроений.

Дальнейшие исследования в этой области должны быть направлены на разработку конкретных механизмов улучшения доступа женщин-беженок к рынку труда, правовой защите и социальным услугам с учётом специфики каждой принимающей страны.

Литература:

1. Жуни, Ханин. Социальная адаптация сирийских беженцев / Ханин Жуни // Гуманитарий Юга России. — 2025. — Т. 14, № 3 (73). — С. 169–181. — DOI 10.18522/2227–8656.2025.3.14.

2. Потемкина, О. Ю. Сирийские беженцы в Европе / О. Ю. Потемкина // Научно-аналитический вестник Института Европы РАН. — 2019. — № 3. — С. 5–14.

3. Ahmedov, A. Syrian Refugee Women in Turkey: Migration Law, Human Rights and Gendered Inequalities in Education, Employment and Family Life / A. Ahmedov // Sotsiologiya va huquq / Социология и право. — 2026. — № 1.

4. Савичева, Е. М. Сирийская миграция в Ливан: особенности и проблемы / Е. М. Савичева, К. А. Каур // Вестник Томского государственного университета. История. — 2019. — № 60. — С. 120–130.

5. 5 Закон Турецкой Республики об иностранцах и международной защите от 04.04.2013 № 6458 // Official Gazette. — 2013. — № 28615. — URL: https://www.mevzuat.gov.tr (дата обращения: 01.07.2026).

6. UNHCR. Global Trends: Forced Displacement in 2025 [Электронный ресурс] / United Nations High Commissioner for Refugees. — 2026. — URL: https://www.unhcr.org/globaltrends (дата обращения: 01.07.2026).

7. EUAA. Latest Asylum Trends — 2025 Overview [Электронный ресурс] / European Union Agency for Asylum. — 2026. — URL: https://www.euaa.europa.eu (дата обращения: 01.07.2026).

8. World Vision. Syrian Refugee Crisis: Facts, FAQs, and How to Help [Электронный ресурс]. — 2026. — URL: https://www.worldvision.org (дата обращения: 01.07.2026).

9. Statista. Number of Syrian Refugees in Turkey in 2025, by Age Group [Электронный ресурс]. — 2025. — URL: https://www.statista.com (дата обращения: 01.07.2026).

10. Human Rights Watch. Turkey: Hundreds of Refugees Deported to Syria [Электронный ресурс]. — 2022. — URL: https://www.hrw.org (дата обращения: 01.07.2026).

11. İçduygu, A. Syrian Refugees in Turkey: The Long Road Ahead / A. İçduygu // Migration Policy Institute. — 2015.