Право на защиту в уголовном судопроизводстве относится к числу базовых конституционных гарантий прав личности. Его значение определяется тем, что именно через данный институт обеспечивается баланс между публичным интересом в раскрытии преступления и частным интересом лица в сохранении свободы, достоинства, неприкосновенности и справедливого судебного разбирательства. Конституционное закрепление права на получение квалифицированной юридической помощи и процессуальное оформление данного положения в уголовно-процессуальном законе позволяют рассматривать защиту подозреваемого и обвиняемого не как факультативный элемент, а как обязательное условие легитимности уголовного преследования [1; 2]. Современная судебная практика и научная литература показывают, что любые отступления от этого подхода неизбежно ведут к девальвации доказательственной деятельности, поскольку доказательства, добытые ценой существенного ограничения прав личности, утрачивают признак допустимости и не могут рассматриваться в качестве надежной основы обвинения [3; 4; 5].

Проблема защиты прав и законных интересов подозреваемого и обвиняемого особенно отчетливо проявляется на стадии предварительного расследования, когда наиболее активно применяются меры процессуального принуждения и проводятся следственные действия, непосредственно затрагивающие сферу конституционных прав. Справедливо подчеркивается, что право на защиту должно обеспечиваться не только после формального придания лицу статуса подозреваемого или обвиняемого, но и с момента, когда поведение государства объективно свидетельствует о начале уголовного преследования [5; 7]. Такой подход имеет принципиальное значение, поскольку на практике следственные органы нередко стремятся получить первичную информацию от лица до приглашения защитника, используя объяснения, опросы, явки с повинной или иные процессуально спорные формы коммуникации. Именно поэтому в современной доктрине все чаще утверждается содержательное понимание права на защиту, при котором определяющим критерием выступает не наименование процессуального документа, а реальная степень вмешательства в положение лица [7; 9].

Центральное место среди следственных действий, затрагивающих интересы подозреваемого и обвиняемого, занимает допрос. Именно в ходе допроса возникает наибольшая вероятность получения сведений, способных лечь в основу обвинения, при недостаточном уровне правовой защиты допрашиваемого. Научные исследования последних лет показывают, что участие защитника в допросе имеет не только символическое, но и функциональное значение: адвокат разъясняет доверителю пределы его права на молчание, пресекает недопустимые методы психологического давления, заявляет ходатайства, обращает внимание на искажения протокола и в целом обеспечивает процессуальный паритет сторон [6; 8]. Особую актуальность эта проблема приобретает в ситуации, когда лицо фактически задержано, но его процессуальный статус еще не оформлен надлежащим образом. В таких случаях формальное отсутствие статуса подозреваемого не должно служить основанием для обхода права на защиту, поскольку содержание уголовно-процессуальной гарантии определяется фактом вовлечения лица в орбиту уголовного преследования, а не удобством следственной техники [2; 5].

Не менее значимым является обеспечение прав подозреваемого и обвиняемого при производстве иных следственных действий, прежде всего очной ставки, предъявления для опознания, обыска и выемки. При этих действиях защита должна иметь возможность наблюдать за соблюдением установленного законом порядка, фиксировать нарушения, заявлять замечания и ходатайства, а в последующем использовать допущенные нарушения для постановки вопроса о недопустимости. Особое место здесь занимает обыск, так как он сопряжен с вторжением в сферу частной жизни, затрагивает неприкосновенность жилища и часто влечет изъятие имущества, документов и электронных носителей. В научной литературе и судебной практике обоснованно подчеркивается, что судебный контроль за действиями, проводимыми по правилам статьи 165 УПК РФ, не должен носить формального характера. Суд обязан проверять не только наличие процессуального основания, но и действительную необходимость вмешательства, его соразмерность и соблюдение процедурных гарантий лица, в отношении которого проводится следственное действие [2; 10].

Существенное значение для обеспечения права на защиту имеет и институт судебной экспертизы. Внешне данное следственное действие нередко воспринимается как нейтральное и сугубо техническое, однако на практике именно заключение эксперта часто становится одним из ключевых доказательств обвинения. В связи с этим особую важность приобретают вопросы своевременного ознакомления обвиняемого и его защитника с постановлением о назначении экспертизы, возможности поставить перед экспертом дополнительные вопросы, заявить отвод, ходатайствовать о привлечении иного специалиста либо о назначении повторной или дополнительной экспертизы. Современные научные исследования показывают, что формальный подход к данным гарантиям недопустим. Если защита была реально лишена возможности влиять на формирование экспертного задания, то даже внешне безупречное заключение эксперта не может считаться свободным от процессуального дефекта, поскольку оно изначально сформировано в условиях ограничения права на защиту [8; 11].

Важнейшим правовым последствием нарушения прав подозреваемого и обвиняемого при производстве следственных действий выступает признание соответствующих доказательств недопустимыми. Институт недопустимости доказательств выполняет не только техническую, но и ценностную функцию: он показывает пределы допустимого государственного принуждения и связывает доказательственную деятельность с принципом законности. Современная доктрина справедливо исходит из того, что вопрос о допустимости не может сводиться к чисто формальной проверке реквизитов протокола. Необходимо выяснять, имело ли место такое нарушение, которое затронуло возможность лица реально защищаться, понимать смысл происходящего, пользоваться юридической помощью и влиять на ход следственного действия [11]. Именно поэтому в новейших исследованиях принципы уголовного судопроизводства рассматриваются как своеобразный процессуальный фильтр допустимости доказательств: если способ получения информации противоречит праву на защиту, состязательности и охране прав личности, то такая информация не должна оставаться в доказательственной системе дела [11].

Отдельного внимания заслуживает проблема подмены процессуальных форм и смешения статусов участников уголовного судопроизводства. Конституционный Суд РФ в новейшей практике исходит из того, что недопустимо формировать доказательственную базу путем такого процессуального конструирования, при котором лицо сначала фигурирует в одном статусе, а затем используется в ином качестве вопреки требованиям беспристрастности и процессуальной определенности [3]. Эта позиция имеет принципиальное значение и с точки зрения защиты прав подозреваемого и обвиняемого. Если следственные органы свободно варьируют процессуальные роли участников, они получают возможность обходить специальные гарантии защиты, в том числе связанные с допросом, разъяснением прав, участием защитника и допустимостью производных доказательств. Следовательно, охрана прав личности предполагает не только соблюдение формального порядка отдельного следственного действия, но и недопустимость конструкций, размывающих границы процессуального статуса [3; 9].

Современный этап развития уголовного судопроизводства характеризуется активной цифровизацией, которая оказывает двойственное влияние на обеспечение права на защиту. С одной стороны, цифровые технологии могут укреплять гарантии прав личности за счет более полной видеофиксации следственных действий, дистанционного доступа. С другой стороны, цифровая среда создает новые риски: расширяются возможности быстрого копирования и анализа информации, усложняется контроль за объемом изымаемых электронных данных, возникают дополнительные трудности в обеспечении конфиденциального общения с защитником и в разграничении допустимых и избыточных способов вмешательства в частную жизнь [12]. Поэтому защита прав подозреваемого и обвиняемого в условиях цифровизации требует не ослабления, а усиления процессуальных гарантий, в том числе четких правил обращения с электронными носителями, обязательной фиксации цифровых следственных действий и специальных механизмов судебного контроля [2; 12].

Представляется, что дальнейшее совершенствование правового регулирования должно идти по нескольким взаимосвязанным направлениям. Во-первых, необходимо нормативно и практико-ориентированно укрепить правило о том, что право на защиту возникает с момента фактического начала уголовного преследования, а не только после вынесения соответствующего процессуального акта. Во-вторых, следует расширять стандарт обязательной видеофиксации допроса, предъявления для опознания, обыска и иных действий, потенциально связанных со спором о содержании протокола. В-третьих, нуждается в унификации подход к оценке существенности нарушений: сама по себе формальная неточность не должна автоматически влечь признание доказательства недопустимым, однако любое нарушение, повлекшее реальное ограничение права на защиту, должно рассматриваться как основание для исключения доказательства [6; 8; 10; 11]. В-четвертых, в условиях цифровизации необходимо разработать специальные гарантии для случаев изъятия и исследования электронных данных, включая возможность оперативного участия защитника и запрет на чрезмерное вмешательство в информационную сферу лица.

Таким образом, защита прав и законных интересов подозреваемого и обвиняемого при производстве следственных действий представляет собой один из центральных критериев законности и справедливости уголовного судопроизводства [12]. Эффективность данной защиты определяется не количеством формальных деклараций, а способностью правовой системы обеспечить реальный доступ к защитнику, процессуальную прозрачность следственных действий, судебный контроль за вмешательством в сферу прав личности и действенный механизм исключения доказательств, полученных с нарушением фундаментальных гарантий. Современная доктрина, судебная практика и законодательство в целом движутся к содержательному пониманию права на защиту, однако единообразие правоприменения пока не достигнуто. Это позволяет заключить, что тема сохраняет высокую научную и практическую значимость, а дальнейшая разработка механизмов охраны прав подозреваемого и обвиняемого остается необходимым условием укрепления законности в уголовном процессе [3; 4; 5; 7; 9; 11].

Литература:

1. Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12.12.1993 с изменениями, одобренными в ходе общероссийского голосования 01.07.2020).
2. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации от 18.12.2001 № 174-ФЗ.
3. Постановление Конституционного Суда РФ от 11.07.2024 № 37-П «По делу о проверке конституционности статьи 71 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина Е. В. Емельянова». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_480577/ (дата обращения 09.05.2026).
4. Определение Конституционного Суда РФ от 26.09.2024 № 2161-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Гурьева Антона Георгиевича на нарушение его конституционных прав рядом положений Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, а также статьями 6 и 11 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности». — URL: https://normativ.kontur.ru/document?documentId=480985&moduleId=7 (дата обращения 09.05.2026).
5. Шигуров А. В. Актуальные проблемы реализации права обвиняемого, подозреваемого на защиту // Социальные нормы и практики. — 2022. — № 1. — С. 7–18. — DOI 10.24412/2713-1033-2022-1-07-18. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/aktualnye-problemy-realizatsii-prava-obvinyaemogo-podozrevaemogo-na-zaschitu (дата обращения 09.05.2026).
6. Курмаева Н. А. Особенности участия адвоката-защитника в производстве отдельных следственных действий / Н. А. Курмаева, П. В. Малышкин, В. В. Шабаев // Право и государство: теория и практика. 2024. — № 10 (238). — С. 574–577. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/osobennosti-uchastiya-advokata-zaschitnika-v-proizvodstve-otdelnyh-sledstvennyh-deystviy (дата обращения 09.05.2026)..
7. Кокожева М. А. Актуальные вопросы обеспечения подозреваемому и обвиняемому права на защиту / М. А. Кокожева // Экономика и социум. — 2024. — № 1 (116). — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/aktualnye-voprosy-obespecheniya-podozrevaemomu-i-obvinyaemomu-prava-na-zaschitu (дата обращения: 03.05.2026).
8. Хайдаров А. А. Ознакомление обвиняемого и его защитника с заключением эксперта в отечественном уголовном процессе: пробелы в праве и коллизии в практике / А. А. Хайдаров // Актуальные проблемы российского права. — 2025. — Т. 20. — № 6. — С. 137–147. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/oznakomlenie-obvinyaemogo-i-ego-zaschitnika-s-zaklyucheniem-eksperta-v-otechestvennom-ugolovnom-protsesse-probely-v-prave-i (дата обращения: 03.05.2026).
9. Пахомова Е. В. Вопросы реализации права подозреваемого на защиту в уголовном судопроизводстве / Е. В. Пахомова // Общество и право. — 2025.— № 1 (91). — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/voprosy-realizatsii-prava-podozrevaemogo-na-zaschitu-v-ugolovnom-sudoproizvodstve (дата обращения: 03.05.2026).
10. Власова С. В. К вопросу о применении ст. 165 УПК РФ: вопросы теории и практики / С. В. Власова, А. Г. Саакян // Право и государство: теория и практика. — 2025. — № 5. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/k-voprosu-o-primenenii-st-165-upk-rf-voprosy-teorii-i-praktiki (дата обращения: 03.05.2026).
11. Петрова О. А. Принципы уголовного судопроизводства как процессуальный фильтр допустимости доказательств / О. А. Петрова, А. В. Руденко // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. — 2026. — № 2. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/printsipy-ugolovnogo-sudoproizvodstva-kak-protsessualnyy-filtr-dopustimosti-dokazatelstv (дата обращения: 03.05.2026).
12. Защита прав и интересов в цифровой среде уголовного судопроизводства: монография / под ред. С. В. Зуева, О. В. Мичуриной. — М.: Юрлитинформ, 2025. — 324 с.