Библиографическое описание:

Горбач Н. В. Цвет как составляющая художественной традиции литературы Средневековья // Молодой ученый. — 2012. — №3. — С. 234-237.

Цвет как важнейшая составляющая красоты, материальная реализация света занимает весомое место в древнерусской эстетике. В ней, с принятием христианства в его византийском варианте, наряду с народно-мифологической выработалась и христианско-религиозная составляющая. Обращение к произведениям Средневековья, в частности к летописям, позволит проследить семантические традиции цвета в нашей литературе. Цель исследования обусловлена и тем, что памятники древней письменности, до сих пор сохранившие свой духовный потенциал, могут служить и образцом становления эстетической категории цвета.

Наделенный символическим потенциалом, цвет в произведениях искусства превращается в символ только при условии его соответствующей рецепции субъектом. Хотя сегодня процесс эстетического толкование символики цветов и основывается на объективных особенностях психики и мифологических, религиозных, культурных факторах, которые дополняются обыденным опытом, однако полисемантизм цвета приводит к субъективности и вариативности его символических значений.

Оценивая художественно-эстетическую культуру Средневековья, одни исследователи (В.Бычков, А.Каравашкин) отмечали доминирование в ней византийского элемента, другие (А.Баженова, К.Шохин) – видели ее начало в дохристианских временах, а источниками считали мифологию и фольклор праславянских племен. Однако, более уместным, представляется связывать высокий уровень развития киеворусской культуры с синтезом доисторической языческой, православной идеологии и народного эстетического сознания древних русов [см: 6, с. 8].

Отождествление красоты и света опирается как на глубокую традицию в дохристианской отечественной культуре, так и, через посредство византийской культуры, на античные, древнеассирийские, древнеегипетские традиции, построенные на обожествлении света, небесных светил [см.: 2, с. 62]. Убеждает в этом и установление семантических связей слов, осуществленное А.Афанасьевым, Ф.Буслаевым, А.Потебней. Ученые, опираясь на славянский фольклор, доказывали, что слово «красота» имеет непосредственную связь со словами «огонь», «свет» и т.п., поскольку от корня «крес» происходят слова «высекать» ( огонь ), «огниво» и даже «воскресать» [см.: 4, с. 111-113]. Свет солнца был для человека не только источником животворной энергии, но и расширял перед ней пространственные границы окружающей среды, определял понимание человеком миропорядка. Не случайно и весь окружающий мир славяне называли светом.

Такое удивительное отношение к свету обусловило традицию связывать с ним все, что есть эмоционально дорогим, важным в жизни человека. С христианизацией Киевской Руси образ света был вовлечен в вероисповедный контекст, получив значение святости. Так, благословенность княгини Ольги среди русских князей мотивируется тем, что она «возлюбила ... свет, а тьму оставила» [5, с. 36]; Борис и Глеб как мученики за веру сравниваются со светлыми звездами, светилами, «что озаряют всю землю Русскую, всегда тьму отгоняя, являясь верой непоколебимой» [5, с. 80]; монахи Киево-Печерского монастыря также названы светилами, что благодаря своей благотворительной жизни сияют и после смерти [см.: 5, с. 113; 5, с. 120].

Прилагательное «светлый» часто употребляется для обозначения чего-либо прекрасного, величественного, возвышенного. Так, светлым величается солнце [см: 5, с. 102], светлыми праздниками названы Успение Богородицы [см.: 5, с. 70], перенесение мощей Бориса и Глеба [см.: 5, с. 111], Воскресение Христово [см.: 5, с. 113].

В воображении человека свет, который принадлежал небесной сфере и обожествлялся, был наделен способностью вмешиваться в человеческую жизнь, управлять ею. Автор не удерживается от соблазна косвенно заимствовать библейское описание оптического явления, когда «звезда засияла на западе, излучая свет, которую называли лампадой и которая сияла в течение двадцати дней, а после этого был звездопад с вечера до утра, так что все думали, что падают звезды, и опять солнце без лучей светило, – а это провещало крамолы, болезни, смерть людям» [5, с. 102]. Далее, в эпизоде солнечного затмения, он предостерегает, что такие явления «бывают не к добру», вот и это знамение предвещало смерть князя Святополка [см.: 5, с. 171]. Подано в летописи и пример «положительной» интерпретации сразу трех астрономических и атмосферных явлений, когда «сии знамения видя, благочестивые люди со вздохом и со слезами молились богу, чтобы обратил бог знамение сии на добро. Ибо знамения бывают или на добро, или же на зло. И вот сии знамения были на добро» [5, с. 157]. Таким образом, решение русских князей пойти на половцев автором летописи связываются со световыми предсказаниями, а следовательно приобретают статус благословенных. Но, что немаловажно, этот эпизод демонстрирует не только карающую волю Бога, но и его покровительство, которое смогли вымолить благочестивые русичи.

Противоположность свету – тьма – преимущественно несет негативную окраску, вызывая страх, символизируя горе, угрозу, наказание. Из ветхозаветной Книги Исход автор заимствует описание десяти кар, посланных Богом фараону, среди которых и наказание «трехдневной тьмой» [5, с. 55]. С тьмой, несомненно, ассоциируется все то, что не соответствует христианским принципам, греховное, адское. Черноризец Киево-Печерского монастыря Исаакий бесам, преследовавшим его на протяжении трех лет, говорит: «Когда вы людьми были, то днем бы ходили. А вы есть тьма, и во тьме ходите, и тьма вас заберет» [5, с. 119]. Князь Игорь, приняв схиму, противопоставляет свою жизнь до и после пострига: «И за все это спасибо тебе, господи: что смирил ты еси душу мою, и сподобил меня прийти в мир из темного, и суетного, и кратковременного века сего ... » [3, с. 213]. Мирская жизнь князя, которая соотносится с грехом, суетой жизни, не стоящей потраченного времени и усилий, актуализируется через прилагательное «темный».

Хотя принято считать, что у всех народов белый и черный цвета коррелируются как свет и тьма, когда все чистое, радостное, сказывалось с белым цветом, а все злое, печальное, разрушительное, дикое, греховное – с черным, однако в летописях Средневековья мы не встречаем даже таких эстетически и этически маркированных словосочетаний как «белый свет» или «белый день». Здесь белый и черный цвет, как правило, выступают в своем реальном значении: «белая вывирка» (вероятно, зимний горностай) [5, с. 12], «черная куница» [5, с. 13], «черные куны» [1, с. 415] , «ворон черный» [5, с. 119].

Символическое звучания черный цвет приобретает в словосочетании «черное молоко». Так, Батый, обращаясь к князю Даниилу, говорит: «Пьешь ты черное молоко, наше питье, кобылий кумыс?» И он сказал: «До сих пор я не пил. А сейчас ты велишь – я пью». Он тогда сказал: «Ты уже наш же, татарин. Пей наше питье» [1, с. 405]. Как видим, черный здесь приобретает значение чужого, враждебного, нехристианского, ибо пить черное молоко означало подчиниться врагу, иноверцу. Различительную семантику «свой – чужой» белый и черный цвета несут в этнонимах «белые хорваты» [5, с. 2], «черные угры» [5, с. 7], «черные болгары» [5, с. 28], «черные клобуки» [3, с. 199]: белые хорваты как союз восточнославянских племен ассоциативно связывался с близким, знакомым, понятным себе на культурном, бытовом, языковом, религиозном уровнях, потому обозначался прилагательным «белый», в то время как представители финно-угорских и тюркских племен зачислялись в «другой» мир. В частности, подавая картину расселения племен, которые, «придя, сели по реке по имени Морава, и прозвались моравами, а вторые чехами назвались» летописец заключает: «А се те же славяне ...» [5, с. 2]. Здесь следует заметить, что колоративы на обозначение чужеземных народов могут иметь и нейтральные семантико-ассоциативные характеристики. Примером может служить этноним «половцы» для обозначения тюркских племен, который мотивировался половым цветом (цветом половы, плевел) их кожи.

Ряд цветов, которые употребляются в нашей речи, можно назвать предметными, поскольку их восприятие связано с восприятиями определенных предметов соответствующего цвета (например, сиреневый, вишневый, лимонный, соломенный, песчаный, упомянутый уже половый и т. д.). Летописцы очень активно пользовались золотым и в меньшей степени серебряным и медным цветом, которые также имеют предметное происхождение.

Когда речь идет о Золотых воротах [см.: 5, с. 19; 3, с. 200], палатах золотых [см.: 5, с. 22], кумирах медных, золотых и серебряных [см.: 5, с. 54], статуе Перуна, голова которого серебряная, а ус золотой [см.: 5, с. 47], лошадей медных [см.: 5, с. 66], утварь серебряную [см.: 3, с. 205], золотой шлем [см.: 1, с. 368] понимаем, что в первую очередь в виду имеется материал, из которого они изготовлены, но и цвет здесь тоже имеет место. Сгущение колористических впечатлений свойственно тем летописным эпизодам, где говорится о накидке золотой [см.: 5, с. 86], золотой одежде [см.: 5, с. 102]. И уже бесспорно имеем дело только с цветом, а не с материалом, в описаниях существ высшего мира: «А его, Гавриила, в видении и Даниил видел: он летел,«лицо его – как вид молнии, – сказал Даниил, – и глаза его – как светильники, а руки его и ноги такие с виду, как блестящая медь...» [5, с. 167]. Подобное сравнение встречаем и в описании Бога, который в облике человека явился Даниилу: «Тогда некто, одетый в пестрое, а бедра его перепоясанные чистым золотом, а тело его – как топаз, и лицо его – как молния, и глаза его – как светильники огненные, а руки и плечи подобны меди чистой...» [5, с. 169]. Здесь сравнение с чистым золотом и чистой медью приобретает колористическое звучание.

Летописный материал иллюстрирует и символическое толкование золотого (желтого) цвета, когда Святослав, утверждая свое соглашение с греками, клянется соблюдать договоренности, а на случай их нарушения призывает на себя и свое государство божью месть: «... пусть будем прокляты богом, в которого веруем, – в Перуна, и в Волоса, бога скота – пусть будем мы золотые, как вот золото се, и своим оружием пусть мы иссечены будем, и пусть мы умрем»[5, с. 42]. Как видим, в этом случае название цвета, связываясь со смертью, реализуется в негативно-ассоциативном контексте, который основывается на наблюдениях за физиологическими реакциями человека. По подобными ассоциативными связями воспринимаются и колоративы, употребленные в описании половецких пленников: «мучимые холодом и истощены, в голоде, и жажде, и в беде, побледневшие лицами и почерневшие телами, ходя неизвестной землей голые и босые, ноги имея исколотые терном, они воспаленным языком, со слезами отвечали друг другу, говоря: «Я был с сего города», а второй: «Я с сего села» [5, с. 136]. Признаки, выраженные причастиями «побледневшие» и «почерневшие» здесь нейтрализуют свое цветовое и приобретают эмоционально-выразительное значение.

С предметными ассоциациями связана и разновидность красного – кровавый цвет. В сочетании с названиями таких реалий, как пространственные понятия («кровавые реки» [5, с. 55]), предметы одежды («рубашка кровавая» [5, с. 149]), военных доспехов («копья ... кровавые» [1, с. 389]) он имеет и вещественное, и колористическое значение (обозначает то, что загрязнено, окрашено кровью, а следовательно приобретает красный цвет). Символический смысл этого оттенка реализуется в описании кометы: «... произошло знамение на западе: звезда превеликая, лучи имея словно кровавые, восходила вечером после захода солнца, – и так было в течение семи дней. А это появилось не на добро, потому что после этого были усобицы многие и нашествие поганых на Русскую землю – ся же звезда была словно кровавая, предвещая пролития крови» [5, с. 101].

По сравнению с другими цветами, красный (червленый) цвет («червленое и богатое одеяние» [5, с. 49]), в летописании имеет систему оттенков, где кроме кровавого зафиксированы упоминавшийся нами выше медный, рыжий, багряный, что свидетельствует о его особом эстетическом весе в колористической картине мира Древней Руси. Ведь «само слово красота, красный первоначально означало светлый, яркий, блестящий, огненный и было родственным со словом кресс, огонь» [6, с. 111]. Возможный контекстуальный полисемантизм демонстрирует рыжий цвет. В описании Мстислава, который был «крепкий телом, рыжий лицом, имел большие глаза», «был храбр в бою, и милостив, и любил жену велико, и имущества не жалел для нее, ни питья, ни пищи не запрещал» [5, с. 87], рыжий имеет нейтральную семантико-ассоциативную наполненность, в то время как в другом контексте (в частности: «беззаконный лихой боярин Семюнко Чермный», «подобен лисе рыжиною» [1, с. 386]), он может приобретать негативно-оценочное значение. Эта колористическая характеристика косвенно усиливается через уподобление боярина лисе, образ которой в славянской культуре выступает символом хитрости, ловкости, умения достигать своего путем обмана или лести.

Несмотря на то, что цвет в древности имел прикладное значение и на доземледельческом этапе служил для распознавания животных, летописцы зафиксировали в таком архаическом контексте лишь единичные названия цветов, например прилагательное «гнедой» на определение масти коня князя Даниила [1, с. 391]. Лишь иногда внимание летописца фиксирует и окраски отдельных деталей одежды человека («червленое и богатое одеяния» [1, с. 391], «сапоги зеленые козловые» [1, с. 409]).

Не самое ли пристальное внимание летописца приковано к цвету тогда, когда речь идет о культовых сооружениях, в частности о внутреннем убранстве церквей. Так, в описании построенной Даниилом Галицким «красной и пригожей» церкви Иоанна Златоуста отмечается, что «верх же украшен был звездами золотыми на лазури; внутренний же помост ее отлили из меди и из чистого олова, так что блистал он, как зеркало. Двери же ее были украшены камнем тесаным – галицким белым и зеленым холмским; вырезаная одним умельцем Авдием резьба ее была всяких красок и золотая» [1, с. 418]. Когда от динамического изложения событий, основанного на постоянном перемещении в пространстве и во времени, летописец переходит к таким описаниям, то рассказ будто замедляется, тем самым подчеркивая важность, исключительность изображаемого.

Следовательно, рассматриваемые нами произведения демонстрируют вообще небольшое количество языковых средств для обозначения цвета, но они свидетельствуют о разработанной, с определенными оттенками смыслов, системе цветов, которой была присуща иерархия. В отличие от света, которой считался атрибутом божественного мира, цвет в летописях вполне материален и многозначен. Количественная и семантическая ограниченность колористической системы летописей в сравнении с произведениями других жанров обусловлена присущим им характером фиксации действительности, когда предметом внимания становилась лишь история широкого охвата, государственного масштаба, причем в координатах вечного, исконно устоявшегося, неизменного, с точки зрения летописца, течения событий, которое лишь изредка перерастало в сюжет. При небольшом количестве слов, обозначающих цвет, их роль в понимании идейного замысла летописцев является чрезвычайно важной.


Литература:

  1. Галицько-Волинський літопис // Літопис Руський / О.Мишанич. – К.: Дніпро, 1989. – С. 368–452.

  2. Каравашкин А.В. Философия прекрасного в Древней Руси / А.Каравашкин // Человек. – 1995. – № 5. – С. 61–88.

  3. Київський літопис // Літопис Руський / О.Мишанич. – К.: Дніпро, 1989. – С. 178–367.

  4. Кузмичев И. Лада, или повесть о том, как родилась идея прекрасного и откуда Русская красота стала есть. (Эстетика Киевской Руси) / И.Кузьмичев. – М.: Молодая гвардия, 1990. – 302 с.

  5. Повість минулих літ // Літопис Руський / О.Мишанич. – К.: Дніпро, 1989. – С. 1–178.

  6. Серов Н. Эстетика цвета. Методологические аспекты хроматизма / Н.Серов. – СПб.: ФПБ – ТОО «БИОНТ», 1997. – 64 с.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle