Библиографическое описание:

Горбач Н. В. Цвет как составляющая художественной традиции литературы Средневековья // Молодой ученый. — 2012. — №3. — С. 234-237.

Цвет как важнейшая составляющая красоты, материальная реализация света занимает весомое место в древнерусской эстетике. В ней, с принятием христианства в его византийском варианте, наряду с народно-мифологической выработалась и христианско-религиозная составляющая. Обращение к произведениям Средневековья, в частности к летописям, позволит проследить семантические традиции цвета в нашей литературе. Цель исследования обусловлена и тем, что памятники древней письменности, до сих пор сохранившие свой духовный потенциал, могут служить и образцом становления эстетической категории цвета.

Наделенный символическим потенциалом, цвет в произведениях искусства превращается в символ только при условии его соответствующей рецепции субъектом. Хотя сегодня процесс эстетического толкование символики цветов и основывается на объективных особенностях психики и мифологических, религиозных, культурных факторах, которые дополняются обыденным опытом, однако полисемантизм цвета приводит к субъективности и вариативности его символических значений.

Оценивая художественно-эстетическую культуру Средневековья, одни исследователи (В.Бычков, А.Каравашкин) отмечали доминирование в ней византийского элемента, другие (А.Баженова, К.Шохин) – видели ее начало в дохристианских временах, а источниками считали мифологию и фольклор праславянских племен. Однако, более уместным, представляется связывать высокий уровень развития киеворусской культуры с синтезом доисторической языческой, православной идеологии и народного эстетического сознания древних русов [см: 6, с. 8].

Отождествление красоты и света опирается как на глубокую традицию в дохристианской отечественной культуре, так и, через посредство византийской культуры, на античные, древнеассирийские, древнеегипетские традиции, построенные на обожествлении света, небесных светил [см.: 2, с. 62]. Убеждает в этом и установление семантических связей слов, осуществленное А.Афанасьевым, Ф.Буслаевым, А.Потебней. Ученые, опираясь на славянский фольклор, доказывали, что слово «красота» имеет непосредственную связь со словами «огонь», «свет» и т.п., поскольку от корня «крес» происходят слова «высекать» ( огонь ), «огниво» и даже «воскресать» [см.: 4, с. 111-113]. Свет солнца был для человека не только источником животворной энергии, но и расширял перед ней пространственные границы окружающей среды, определял понимание человеком миропорядка. Не случайно и весь окружающий мир славяне называли светом.

Такое удивительное отношение к свету обусловило традицию связывать с ним все, что есть эмоционально дорогим, важным в жизни человека. С христианизацией Киевской Руси образ света был вовлечен в вероисповедный контекст, получив значение святости. Так, благословенность княгини Ольги среди русских князей мотивируется тем, что она «возлюбила ... свет, а тьму оставила» [5, с. 36]; Борис и Глеб как мученики за веру сравниваются со светлыми звездами, светилами, «что озаряют всю землю Русскую, всегда тьму отгоняя, являясь верой непоколебимой» [5, с. 80]; монахи Киево-Печерского монастыря также названы светилами, что благодаря своей благотворительной жизни сияют и после смерти [см.: 5, с. 113; 5, с. 120].

Прилагательное «светлый» часто употребляется для обозначения чего-либо прекрасного, величественного, возвышенного. Так, светлым величается солнце [см: 5, с. 102], светлыми праздниками названы Успение Богородицы [см.: 5, с. 70], перенесение мощей Бориса и Глеба [см.: 5, с. 111], Воскресение Христово [см.: 5, с. 113].

В воображении человека свет, который принадлежал небесной сфере и обожествлялся, был наделен способностью вмешиваться в человеческую жизнь, управлять ею. Автор не удерживается от соблазна косвенно заимствовать библейское описание оптического явления, когда «звезда засияла на западе, излучая свет, которую называли лампадой и которая сияла в течение двадцати дней, а после этого был звездопад с вечера до утра, так что все думали, что падают звезды, и опять солнце без лучей светило, – а это провещало крамолы, болезни, смерть людям» [5, с. 102]. Далее, в эпизоде солнечного затмения, он предостерегает, что такие явления «бывают не к добру», вот и это знамение предвещало смерть князя Святополка [см.: 5, с. 171]. Подано в летописи и пример «положительной» интерпретации сразу трех астрономических и атмосферных явлений, когда «сии знамения видя, благочестивые люди со вздохом и со слезами молились богу, чтобы обратил бог знамение сии на добро. Ибо знамения бывают или на добро, или же на зло. И вот сии знамения были на добро» [5, с. 157]. Таким образом, решение русских князей пойти на половцев автором летописи связываются со световыми предсказаниями, а следовательно приобретают статус благословенных. Но, что немаловажно, этот эпизод демонстрирует не только карающую волю Бога, но и его покровительство, которое смогли вымолить благочестивые русичи.

Противоположность свету – тьма – преимущественно несет негативную окраску, вызывая страх, символизируя горе, угрозу, наказание. Из ветхозаветной Книги Исход автор заимствует описание десяти кар, посланных Богом фараону, среди которых и наказание «трехдневной тьмой» [5, с. 55]. С тьмой, несомненно, ассоциируется все то, что не соответствует христианским принципам, греховное, адское. Черноризец Киево-Печерского монастыря Исаакий бесам, преследовавшим его на протяжении трех лет, говорит: «Когда вы людьми были, то днем бы ходили. А вы есть тьма, и во тьме ходите, и тьма вас заберет» [5, с. 119]. Князь Игорь, приняв схиму, противопоставляет свою жизнь до и после пострига: «И за все это спасибо тебе, господи: что смирил ты еси душу мою, и сподобил меня прийти в мир из темного, и суетного, и кратковременного века сего ... » [3, с. 213]. Мирская жизнь князя, которая соотносится с грехом, суетой жизни, не стоящей потраченного времени и усилий, актуализируется через прилагательное «темный».

Хотя принято считать, что у всех народов белый и черный цвета коррелируются как свет и тьма, когда все чистое, радостное, сказывалось с белым цветом, а все злое, печальное, разрушительное, дикое, греховное – с черным, однако в летописях Средневековья мы не встречаем даже таких эстетически и этически маркированных словосочетаний как «белый свет» или «белый день». Здесь белый и черный цвет, как правило, выступают в своем реальном значении: «белая вывирка» (вероятно, зимний горностай) [5, с. 12], «черная куница» [5, с. 13], «черные куны» [1, с. 415] , «ворон черный» [5, с. 119].

Символическое звучания черный цвет приобретает в словосочетании «черное молоко». Так, Батый, обращаясь к князю Даниилу, говорит: «Пьешь ты черное молоко, наше питье, кобылий кумыс?» И он сказал: «До сих пор я не пил. А сейчас ты велишь – я пью». Он тогда сказал: «Ты уже наш же, татарин. Пей наше питье» [1, с. 405]. Как видим, черный здесь приобретает значение чужого, враждебного, нехристианского, ибо пить черное молоко означало подчиниться врагу, иноверцу. Различительную семантику «свой – чужой» белый и черный цвета несут в этнонимах «белые хорваты» [5, с. 2], «черные угры» [5, с. 7], «черные болгары» [5, с. 28], «черные клобуки» [3, с. 199]: белые хорваты как союз восточнославянских племен ассоциативно связывался с близким, знакомым, понятным себе на культурном, бытовом, языковом, религиозном уровнях, потому обозначался прилагательным «белый», в то время как представители финно-угорских и тюркских племен зачислялись в «другой» мир. В частности, подавая картину расселения племен, которые, «придя, сели по реке по имени Морава, и прозвались моравами, а вторые чехами назвались» летописец заключает: «А се те же славяне ...» [5, с. 2]. Здесь следует заметить, что колоративы на обозначение чужеземных народов могут иметь и нейтральные семантико-ассоциативные характеристики. Примером может служить этноним «половцы» для обозначения тюркских племен, который мотивировался половым цветом (цветом половы, плевел) их кожи.

Ряд цветов, которые употребляются в нашей речи, можно назвать предметными, поскольку их восприятие связано с восприятиями определенных предметов соответствующего цвета (например, сиреневый, вишневый, лимонный, соломенный, песчаный, упомянутый уже половый и т. д.). Летописцы очень активно пользовались золотым и в меньшей степени серебряным и медным цветом, которые также имеют предметное происхождение.

Когда речь идет о Золотых воротах [см.: 5, с. 19; 3, с. 200], палатах золотых [см.: 5, с. 22], кумирах медных, золотых и серебряных [см.: 5, с. 54], статуе Перуна, голова которого серебряная, а ус золотой [см.: 5, с. 47], лошадей медных [см.: 5, с. 66], утварь серебряную [см.: 3, с. 205], золотой шлем [см.: 1, с. 368] понимаем, что в первую очередь в виду имеется материал, из которого они изготовлены, но и цвет здесь тоже имеет место. Сгущение колористических впечатлений свойственно тем летописным эпизодам, где говорится о накидке золотой [см.: 5, с. 86], золотой одежде [см.: 5, с. 102]. И уже бесспорно имеем дело только с цветом, а не с материалом, в описаниях существ высшего мира: «А его, Гавриила, в видении и Даниил видел: он летел,«лицо его – как вид молнии, – сказал Даниил, – и глаза его – как светильники, а руки его и ноги такие с виду, как блестящая медь...» [5, с. 167]. Подобное сравнение встречаем и в описании Бога, который в облике человека явился Даниилу: «Тогда некто, одетый в пестрое, а бедра его перепоясанные чистым золотом, а тело его – как топаз, и лицо его – как молния, и глаза его – как светильники огненные, а руки и плечи подобны меди чистой...» [5, с. 169]. Здесь сравнение с чистым золотом и чистой медью приобретает колористическое звучание.

Летописный материал иллюстрирует и символическое толкование золотого (желтого) цвета, когда Святослав, утверждая свое соглашение с греками, клянется соблюдать договоренности, а на случай их нарушения призывает на себя и свое государство божью месть: «... пусть будем прокляты богом, в которого веруем, – в Перуна, и в Волоса, бога скота – пусть будем мы золотые, как вот золото се, и своим оружием пусть мы иссечены будем, и пусть мы умрем»[5, с. 42]. Как видим, в этом случае название цвета, связываясь со смертью, реализуется в негативно-ассоциативном контексте, который основывается на наблюдениях за физиологическими реакциями человека. По подобными ассоциативными связями воспринимаются и колоративы, употребленные в описании половецких пленников: «мучимые холодом и истощены, в голоде, и жажде, и в беде, побледневшие лицами и почерневшие телами, ходя неизвестной землей голые и босые, ноги имея исколотые терном, они воспаленным языком, со слезами отвечали друг другу, говоря: «Я был с сего города», а второй: «Я с сего села» [5, с. 136]. Признаки, выраженные причастиями «побледневшие» и «почерневшие» здесь нейтрализуют свое цветовое и приобретают эмоционально-выразительное значение.

С предметными ассоциациями связана и разновидность красного – кровавый цвет. В сочетании с названиями таких реалий, как пространственные понятия («кровавые реки» [5, с. 55]), предметы одежды («рубашка кровавая» [5, с. 149]), военных доспехов («копья ... кровавые» [1, с. 389]) он имеет и вещественное, и колористическое значение (обозначает то, что загрязнено, окрашено кровью, а следовательно приобретает красный цвет). Символический смысл этого оттенка реализуется в описании кометы: «... произошло знамение на западе: звезда превеликая, лучи имея словно кровавые, восходила вечером после захода солнца, – и так было в течение семи дней. А это появилось не на добро, потому что после этого были усобицы многие и нашествие поганых на Русскую землю – ся же звезда была словно кровавая, предвещая пролития крови» [5, с. 101].

По сравнению с другими цветами, красный (червленый) цвет («червленое и богатое одеяние» [5, с. 49]), в летописании имеет систему оттенков, где кроме кровавого зафиксированы упоминавшийся нами выше медный, рыжий, багряный, что свидетельствует о его особом эстетическом весе в колористической картине мира Древней Руси. Ведь «само слово красота, красный первоначально означало светлый, яркий, блестящий, огненный и было родственным со словом кресс, огонь» [6, с. 111]. Возможный контекстуальный полисемантизм демонстрирует рыжий цвет. В описании Мстислава, который был «крепкий телом, рыжий лицом, имел большие глаза», «был храбр в бою, и милостив, и любил жену велико, и имущества не жалел для нее, ни питья, ни пищи не запрещал» [5, с. 87], рыжий имеет нейтральную семантико-ассоциативную наполненность, в то время как в другом контексте (в частности: «беззаконный лихой боярин Семюнко Чермный», «подобен лисе рыжиною» [1, с. 386]), он может приобретать негативно-оценочное значение. Эта колористическая характеристика косвенно усиливается через уподобление боярина лисе, образ которой в славянской культуре выступает символом хитрости, ловкости, умения достигать своего путем обмана или лести.

Несмотря на то, что цвет в древности имел прикладное значение и на доземледельческом этапе служил для распознавания животных, летописцы зафиксировали в таком архаическом контексте лишь единичные названия цветов, например прилагательное «гнедой» на определение масти коня князя Даниила [1, с. 391]. Лишь иногда внимание летописца фиксирует и окраски отдельных деталей одежды человека («червленое и богатое одеяния» [1, с. 391], «сапоги зеленые козловые» [1, с. 409]).

Не самое ли пристальное внимание летописца приковано к цвету тогда, когда речь идет о культовых сооружениях, в частности о внутреннем убранстве церквей. Так, в описании построенной Даниилом Галицким «красной и пригожей» церкви Иоанна Златоуста отмечается, что «верх же украшен был звездами золотыми на лазури; внутренний же помост ее отлили из меди и из чистого олова, так что блистал он, как зеркало. Двери же ее были украшены камнем тесаным – галицким белым и зеленым холмским; вырезаная одним умельцем Авдием резьба ее была всяких красок и золотая» [1, с. 418]. Когда от динамического изложения событий, основанного на постоянном перемещении в пространстве и во времени, летописец переходит к таким описаниям, то рассказ будто замедляется, тем самым подчеркивая важность, исключительность изображаемого.

Следовательно, рассматриваемые нами произведения демонстрируют вообще небольшое количество языковых средств для обозначения цвета, но они свидетельствуют о разработанной, с определенными оттенками смыслов, системе цветов, которой была присуща иерархия. В отличие от света, которой считался атрибутом божественного мира, цвет в летописях вполне материален и многозначен. Количественная и семантическая ограниченность колористической системы летописей в сравнении с произведениями других жанров обусловлена присущим им характером фиксации действительности, когда предметом внимания становилась лишь история широкого охвата, государственного масштаба, причем в координатах вечного, исконно устоявшегося, неизменного, с точки зрения летописца, течения событий, которое лишь изредка перерастало в сюжет. При небольшом количестве слов, обозначающих цвет, их роль в понимании идейного замысла летописцев является чрезвычайно важной.


Литература:

  1. Галицько-Волинський літопис // Літопис Руський / О.Мишанич. – К.: Дніпро, 1989. – С. 368–452.

  2. Каравашкин А.В. Философия прекрасного в Древней Руси / А.Каравашкин // Человек. – 1995. – № 5. – С. 61–88.

  3. Київський літопис // Літопис Руський / О.Мишанич. – К.: Дніпро, 1989. – С. 178–367.

  4. Кузмичев И. Лада, или повесть о том, как родилась идея прекрасного и откуда Русская красота стала есть. (Эстетика Киевской Руси) / И.Кузьмичев. – М.: Молодая гвардия, 1990. – 302 с.

  5. Повість минулих літ // Літопис Руський / О.Мишанич. – К.: Дніпро, 1989. – С. 1–178.

  6. Серов Н. Эстетика цвета. Методологические аспекты хроматизма / Н.Серов. – СПб.: ФПБ – ТОО «БИОНТ», 1997. – 64 с.

Основные термины: художественной литературы, Стиль художественной литературы, Киевской Руси, черный цвета, Древней Руси, русских князей, черное молоко, аспекте лингвистической, Киево-Печерского монастыря, тюркских племен, литературоведческой стилистики, Літопис Руський, чистым золотом, звучания черный цвет, внимание летописца, Киевской Руси образ, семантические традиции цвета, эстетической категории цвета, фольклор праславянских племен, рыжий цвет

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle