Библиографическое описание:

Пономаренко Е. А., Герасименко Ю. А. Исторические и методологические предпосылки возникновения и развития медицинского дискурса // Молодой ученый. — 2015. — №20. — С. 609-613.

 

В статье обосновывается применимость понятия «парадигмы» в медицинском дискурсе. Освещаются исторические факты, повлиявшие на формирование парадигмальных связей в структуре профессионального медицинского дискурса. Отмечается обусловленная прогрессом в науке коррекция единиц языка и речи.

Ключевые слова: медицинский дискурс, парадигма, нозологическая парадигма, клиническая парадигма.

 

Освоение представителями социума различных профессиональных сфер речевого общения и соответствующих им стереотипов социального поведения сыграло важную роль в исследовании процесса диалогового взаимодействия участников институциональных дискурсов. Научные достижения лингвистов основаны, главным образом, на материалах политического (А. В. Олянич, Е. И. Шейгал и др.), рекламного (В. И. Карасик, А. В. Олянич, Е. Ю. Ильинова, Т. Н. Колокольцева и др.), религиозного (Л. В. Балашова, Н. Н. Розанова и др.) дискурсов. Активно исследуются вопросы, отражающие функционирование языка в текстах СМИ (Е. В. Какорина, М. А. Кормилицина и др.). Не обходят вниманием исследователи и проблемы, связанные с функционированием языка в профессиональном общении медиков. Число работ, посвящённых исследованию медицинского дискурса, стремительно возрастает. В центре внимания учёных оказываются лингвопрагматический и когнитивный аспекты (С. В. Вострова, Ю. В. Рудова, Э. А. Столярова), проблемы медицинского терминообразования (С. И. Маджаева, О. В. Нашиванько, В. Ф. Новодранова), вопросы изучения речевого поведения врача в определённом круге ситуаций (Э. В. Акаева, Т. М. Багдасарян, М. И. Барсукова). Весьма ценным и продуктивным представляется аспект исследования, ориентированный на выявление закономерностей продуцирования устного медицинского дискурса врачом и пациентом, отражённых в дискурсивном знании врача (Л. С. Бейлинсон, Р. Водак, Н. В. Гончаренко, В. В. Жура). В рамках данного направления была сделана попытка определить экстралингвистическую, когнитивную, эмотивную и лингвистическую специфику медицинского дискурса, а также основные источники коммуникативных помех в нём. Несмотря на множество направлений, существующих при изучении медицинского дискурса, в работах учёных почти не освещаются вопросы, связанные с методологией данной науки.

Цель настоящей статьи — представить исторические факты, способствовавшие формированию парадигмальных связей в структуре профессионального медицинского дискурса.

Т.Кун в работе «Структура научных революций» пишет, что «формирование парадигмы <…> является признаком зрелости развития любой научной дисциплины» [1, с.36]. Медицинский дискурс как неотъемлемая часть медицинской практики должен обнаруживать прямую зависимость от современной ему научной парадигмы. В теоретически обобщённом виде возможно говорить о наличии двух исторических парадигмах: нозологической и клинической (включающей и деонтологическую).

Нозологическая парадигма. В настоящее время универсальным методом диагностики, применяемым во всех областях медицины, является сбор анамнеза. В медицинской науке анамнез определяется как «совокупность сведений, получаемых при медицинском обследовании путём расспроса самого обследуемого и/или знающих его лиц. Изучение анамнеза, как и расспрос в целом, не просто перечень вопросов и ответов на них. От стиля беседы врача и больного зависит та психологическая совместимость, которая во многом определяет конечную цель — облегчение состояния пациента» [5, с. 53]. Очевидно, что основополагающим для составления картины заболевания и достижения терапевтической цели выступает медицинский дискурс, то есть живое непосредственное речевое взаимодействие врача и пациента. Следует отметить, что данный принцип медицинской науки наших дней явился результатом длительного процесса формирования современной научной парадигмы. Как утверждает французский врач и крупнейший философ XX века Мишель Фуко (1926–1984), «принцип, согласно которому медицинское знание формируется у самой постели больного, датируется не ранее чем концом XVIII века» [4, с.93].

Как известно, в древности болезнь представлялась наказанием богов либо внедрением в организм человека некоей сущности или враждебного духа, вызывающего различные нарушения. Подобные детали мифологической картины мира сохранились в формах суеверий и народной медицины (знахарства). Впервые мистическая природа болезни была отвергнута Гиппократом, который противопоставил ей учение о болезни как последствии естественных факторов, связанных с нарушением питания, привычек или характера человека. В произведениях косской школы, известных как «корпус Гиппократа», появляются первые описания течения заболевания. Пытаясь найти причину патологии, Гиппократ назначал лечение, заключавшееся в создании режима, при котором организм сам бы справился с болезнью. При этом лечение должно было сопровождаться наблюдением за больным.

Сочинения Аристотеля, касающиеся медицины и составляющие корпус «Parva naturalia» («Малые сочинения о природе»), посвящены темам сна, бодрствования, сновидений, памяти, чувственного восприятия, дыхания, продолжительности жизни, старения и физической смерти. Аристотель напрямую не занимался проблемой патологических процессов в человеческом организме, однако естественнонаучная парадигма, заложенная в его трудах, вместе с учением Гиппократа оказала огромное влияние на исследования Галена (II в. н. э.). Гален положил начало анатомическому изучению человеческого тела и фармакологии, а также систематизировал все представления и достижения античной медицины в виде единого учения, которое сформировало парадигму медицинской науки средневековья.

Идея Галена была подхвачена Авиценной (Абу Али Хусейн ибн Абдаллах ибн Сина, X-XI вв.), основоположником оздоровительной физкультуры. Находя причину заболеваний в механическом дряхлении мышц, связок и нервов, Авиценна рекомендовал больным физические упражнения, формирующие «глубокое дыхание», закаливание, массаж, фармакологические препараты, соблюдение гигиены. Под лечением в системе Авиценны понималась профилактика заболеваний в современном её понимании. Индивидуального подхода к пациенту ещё не существовало, при назначении лечения учитывался лишь возраст (молодость или старость) больного, а надлежащий курс лечения мог получить только состоятельный больной, социальный статус которого позволял бы ему пользоваться услугами врача.

Учения Аристотеля, Галена и Авиценны были положены в основу средневековой медицины. Только на рубеже XV-XVI вв. этой парадигме была противопоставлена «спагирическая» медицина Парацельса (Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Гогенхайма), базой которой послужил «корпус Гиппократа». В учении о человеке как микрокосме Парацельс сформировал принцип подобия, лежащий в основе современной гомеопатии, а в медицинской практике отдавал предпочтение фармакологии. Болезнь, считал Парацельс, есть следствие дисбаланса в теле человека неорганических веществ, образующих все прочие тела природы. Эта идея восходит к гиппократовскому учению о соотношении четырёх жидкостей («соков») в человеческом организме, формирующих тип темперамента, от которого, согласно «отцу медицины», зависела предрасположенность к той или иной болезни. Медицина эпохи Возрождения обязана Парацельсу актуализацией учения Гиппократа, способствовавшего обновлению научной парадигмы.

Из вышесказанного мы можем заключить, что на протяжении двух с половиной тысяч лет объектом медицины было тело человека, знания о котором ещё не были сведены в стройную систему и которое рассматривалось в отрыве от индивидуального психоэмоционального опыта пациента. «Корпус Гиппократа» способствовал становлению медицинской этики и деонтологии, совершенствованию хирургических инструментов, развитию жанра «истории болезни», описанного Гиппократом как последовательность стадий до кризиса и, в случае выживания, после него. Однако при обследовании больного методы Гиппократа, применяющиеся и поныне, — перкуссия, аускультация и пальпация — не подкреплялись сбором анамнеза.

Таким образом, парадигма медицинской науки вплоть до эпохи Просвещения была преимущественно нозологической, опыт врача основывался на своде знаний о той или иной болезни, нарушающей здоровье организма, о структурно-функциональных взаимосвязях нарушений при патологии, о причинах и механизмах развития болезней, выздоровления или смерти. «Но то, что модифицировалось беспрестанно, это решётка, следуя которой, опыт проявлялся, артикулировался в анализируемых элементах и находил дискурсивную формулировку. Не только названия болезней, не только объединение симптомов не оставались прежними, но менялись также фундаментальные перцептивные коды» [4, с.93]; «рассмотренная в своей целостности клиника появляется как новое состояние (для опыта врача) осязаемого и излагаемого: новое распределение дискретных элементов телесного пространства» [4, с.20].

Клиническая парадигма. Антропологизм культуры Нового времени оказал безусловное влияние на появление социокультурного феномена клиники: «в этой культуре медицинская мысль по полному праву заняла статус философии человека» [4, с. 295]. По утверждению М. Фуко, «Антропологическая структура» послужила «философской коннотацией для организации позитивной медицины» [4, с. 294]; «отсюда определяющее место медицины в архитектуре совокупности гуманитарных наук: более чем другие, она близка всех их поддерживающей антропологической диспозиции. Отсюда же и её авторитет в конкретных формах существования; здоровье замещает спасение — говорил Гардиа» [4, с. 294–295]. Предъявленные размышления учёного свидетельствуют о появлении новой научной парадигмы. В его работе «Рождение клиники» переход от нозологической парадигмы к клинической характеризовался следующими факторами: «реорганизация элементов, образующих патологический феномен (грамматика знаков заменила ботанику симптомов), определение линейных серий болезненных событий (в противоположность запутанному клубку нозологических видов), артикулирование болезни в терминах организма (исчезновение общих заболеваний, группировавших симптомы в логическую фигуру к выгоде идеи status localis, размещавшей бытие болезни с её причинами и результатами в трёхмерном пространстве)» [4, с.21].

Появление клиники как исторического факта, подчёркивал М. Фуко, «должно быть удостоверено системой этих реорганизаций. Эта новая структура отмечается, но, конечно, не исчерпывается, мелким и решительным изменением, замещающим вопрос: “Что с Вами?”, с которого начинался в XVIII веке диалог врача и больного с его собственной грамматикой и стилем, другим, в котором мы узнаём игру клиники и принцип всего дискурса: “Где у Вас болит?”. Начиная с этого момента, все связи означающего и означаемого перераспределяются на всех уровнях: между симптомами, которые означают, и болезнью, которая означается; между описанием и тем, что оно описывает; между событием и тем, что оно прогнозирует; между повреждением и болью, которая о нём сигнализирует, и т. д». [4, с.21].

Для нас весьма существенным представляется перераспределение речевых средств в соответствии с новой системой знаний, на которое обращает внимание М. Фуко. Так, в некоторых художественных произведениях сохранились фрагменты диалогов доктора с больным, из которых очевидно, что до появления клиники в общении врача с пациентом преобладали фатические речевые жанры, речевой жанр медицинского предписания, речевой жанр доказательства (в частности, по отношению к авторитету медицины), речевой жанр сентенции, речевой жанр постановки диагноза, иногда мнимонаучного, оформленного с помощью терминов средневековой медицины. Речь доктора изобиловала греческими и латинскими терминами — наименованиями болезней и анатомической лексикой, что считалось признаком «учёности» и, следовательно, профессиональной компетенции. По мнению М. Фуко, это придавало профессии «некоторый медицинский эзотеризм <…> что заставлял говорить на латыни медиков Мольера: тогда речь шла только о том, чтобы не быть понятым и сохранять на уровне доходов языкакорпоративные привилегии профессии…» [4, с. 178].

В период становления парадигмы Нового времени невозможно говорить и о сугубо институциональном дискурсе, поскольку, как правило, при посещении врача имел место бытовой дискурс с элементами профессионального, относящимися к этиологии, патогенезу и идентификации болезни согласно общепринятой номенклатуре и классификации. Подобная доминировавшая нарративно-нозологическая модель речевого поведения врача безусловно не отвечала достижениям медицины Нового времени и требованиям, выдвигаемым новой парадигмой. В связи с этим отношение к доктору-нозологу становилось ироническим, а иногда даже сатирическим (например, в сцене постановки диагноза в IX явлении пьесы Мольера «Мнимый больной»). Отсутствие сложной схемы анамнеза исключало возможность тесного сотрудничества между доктором и пациентом. При этом игнорирование собственных патологических переживаний больного, неучитывание имманентной стороны патологического процесса предполагало полную пассивность пациента и, независимо от доверия или недоверия к доктору, вверение своего здоровья его профессиональной компетенции. Вопрос, типичный для пациента XVII века, был не «Чем я болен?», а, например, известный нам по упомянутой пьесе Мольера: «Скажите, доктор, как вы меня находите?». Такой элемент псевдоинституционального дискурса свидетельствует о том, насколько нозологически описательной была медицина до становления клиники.

Становлению института клиники в Европе способствовали социальные изменения в эпоху французской Республики. Это было связано не только с наследием деятелей Просвещения, тенденцией к антропологизму и развитием естественнонаучных, следовательно, и медицинских знаний, но и с официальной антиклерикальной политикой. Были упразднены «богоугодные заведения» при монастырях — в отличие от частнопрактикующих врачей, это было единственное место, где населению оказывалась медицинская помощь, пусть даже не вполне квалифицированная. На смену им пришли муниципальные госпитальные учреждения, позволившие наблюдать, диагностировать и оказывать лечение множеству пациентов, находящихся на лечении одновременно и сгруппированных по болезням одного типа, что значительно увеличило статистическую обработку историй болезни и результативность лечения. Благодаря тому, что при таких больничных учреждениях стали располагать и морги, анатомы впервые получили возможность делать вскрытие непосредственно после факта смерти и получать бесценные сведения о морфологии человека и патоморфогенезе, недоступные ранее вследствие исчезновения либо редукции многих признаков в процессе естественного распада. Таким образом начали устанавливаться причинно-следственные связи между различными сферами медицинского знания. Как отмечает М.Фуко, «Эту реформу характеризует то, что новое уравновешивание медицины вокруг клиники коррелирует в ней с теоретически расширенным обучением. В тот момент, когда формируется практический опыт, приобретённый путём исследования самого больного, необходимо связать частное знание с общей системой знаний» [4, с. 117]. В процессе патоморфологических исследований выяснилось, что одно следствие (например, локализованная боль) может иметь не одну причину (например, патологические процессы в разных органах и тканях), и что каждая болезнь имеет аутентичную конфигурацию симптомов. Выявлению этих симптомов должна была служить уже не нозология и не патологическая анатомия, а анамнез. В рассматриваемую эпоху стал актуален принцип: «Лечить надо не болезнь, а человека». Объектом исследования отныне является «знание на уровне непосредственного использования чувств» [4, с. 186]. Усиливается внимание к невербальным признакам патологии до их вербализации; этим, по мнению М. Фуко, определяется «истинно глубокая реорганизация не только медицинских взглядов, но и самой возможности дискурса о болезни. Сдержанность клинического дискурса (объявляемого врачами как отказ от теории, отход от систем, от философствования) отсылает к невербальным условиям, начиная с которых можно говорить: образуется общая структура, которая выкраивает и артикулирует то, что видится и то, что говорится» [4, с.21]. Рассуждая о клиническом дискурсе, в названной ранее научной работе М. Фуко ссылается на мнения прогрессивных французских врачей и философов. Так, французский врач Корвизар (Corvisart) писал в 1808 г.: «Теория почти всегда молчит или исчезает у постели больного, чтобы уступить место наблюдению и опыту. <…> На чём основываются наблюдения и опыт, если не на связи с нашими чувствами?» [Цит. по: 4, с. 186]. Подобной же мысли в клиническом описании придерживается Кондильяк, философ и автор медицинского труда «Nosographie philosophique». Учёный усматривал высказывание природных последовательностей, которые «синтаксис языка <…> воссоздаёт в своей исходной артикулированности» [4, с. 150]. Поскольку «болезнь существует лишь в элементе видимого и, следовательно, излагаемого», «клиника вводит в обращение фундаментальную для Кондильяка связь перцептивного акта с элементом языка» [4, с. 150]. Таким образом, факты восприятия патологических процессов должны быть представлены в «своей необходимой и высказываемой, то есть дискурсивной форме» [4, с. 150]. Эта обновлённая парадигма медицины как науки, подкреплённая натурфилософией, сформировала, по мнению исследователя, принцип нового дискурса: «Где у Вас болит?». Уже в «Plan general de I'enseignement dans l'Ecole de Sante de Paris (Paris, an III)» в обязательном порядке был установлен расспрос пациента, который только дополняется нозологическими процедурами: «У постели каждого больного профессор будет останавливаться на время, необходимое, чтобы его хорошо расспросить (выделено нами), надлежащим образом осмотреть. Он обратит внимание учеников на диагностические знаки и важные симптомы болезни”, затем в аудитории профессор напомнит общую историю болезней, увиденных в больничных палатах, укажет на их причины, “известные, возможные и скрытые”, сформулирует прогноз, определит “витальные”, “лечебные” или “паллиативные” назначения» [Цит. по: 4, с. 117].

Таким образом, клиническая модель общения врача и больного представляет собой результат научной парадигмы Нового времени, и формой её выражения стал медицинский дискурс. Индивидуализация является основным признаком этой разновидности институционального дискурса. Как отмечает М.Фуко, «нет иной болезни, кроме индивидуальной: не потому, что индивид реагирует на свою собственную болезнь, но потому, что действие болезни по полному праву разворачивается в форме индивидуальности» [4, с. 256]. «Концептуальный разворот» парадигмы «предоставляет клинической области новую структуру, где обсуждаемый индивид есть по меньшей мере больной человек, которого поражает патологический фактор, бесконечно воспроизводимый у всех похожих больных; где большинство констатаций более не являются просто опровержением или подтверждением, но возрастающей и теоретически бесконечной конвергенцией» [4, с. 153]. Следует отметить, что в процессе становления новой парадигмы происходят изменения и в обслуживающих её единицах речи и языка: например, дивергенция языковых единиц, конвергенция по аналогии и др. Индивидуализацией медицинского дискурса, по М. Фуко, объясняется «новая гибкость, приданная медицинскому языку. Речь не идёт более о переводе видимого в читаемое благодаря установлению двузначного соответствия и переводу видимого в знаковое за счёт универсальности кодифицирующего языка. Речь идёт, напротив, о выходе слов к чему-то утончённо качественному, всегда более конкретному, более индивидуальному, более рельефному; значению цвета, консистенции, зернистости, предпочтительности меры согласования с метафорой (величиной с..., размером как...), оценки лёгкости или трудности простых операций (разорвать, раздавить, надавить); значению интермодальных качеств (гладкость, маслянистость, шероховатость); эмпирическому сравнению и ссылке на обычность или на нормальность (более тёмный, чем в естественном состоянии…)» [4, с. 256].

Любое изменение (коррекция) содержания дисциплины, обусловленное прогрессом в науке (научными открытиями, усовершенствованием методов исследования, новыми лабораторными данными) необходимо влечёт за собой изменение в языке, обслуживающем эту науку, в частности непосредственно изменяемый её сегмент. Особо значимым с появлением клиники представляется формирование продуктивных моделей современной медицинской терминологической лексики. «В эпоху Лаеннека, — отмечает Фуко, — Алибер пытается в соответствии с химической моделью установить медицинскую номенклатуру: окончание оз указывает на общие формы поражения (гастроз, лейкоз, энтероз), окончание ит указывает на раздражение тканей, окончание рея — на выпот, разлитие и т. д». [4, с. 203]. Среди разных способов пополнения терминологической лексики наиболее продуктивным был морфологический способ, при котором образование терминов шло посредством словосложения и аффиксации. Использование различных комбинаций основ и аффиксов и существующих в языке словообразовательных моделей — как чистых (греческих или латинских), так и смешанных (греко-латинских и латино-греческих), давало возможность не только обозначать отличительные признаки нового понятия, но и отражать его место в системе существующих понятий. Словообразовательные средства, определяя границы содержания данных понятий, получали, в свою очередь, более строгую семантическую специализацию. Как отмечает В. Ф. Новодранова, «При формировании терминологии именно словообразовательные возможности языка помогают свёртыванию описательных терминологических оборотов в более короткие производные наименования. Словообразующие морфемы выполняют в терминологии классифицирующую функцию. <…> В процессе дифференциации разделов медицины происходит размежевание аффиксов, специализация их в пределах одного раздела терминологии — в каждом преобладают характерные для него средства, отражая его собственную упорядоченность и систему» [2, с. 18].

Рассуждая о том, что единицы языка и речи представляют собой организующее начало в формировании клинической парадигмы, М. Фуко подчёркивает, что «Медицина более не посвящает себя обнаружению истинной сущности под видимой индивидуальностью, она оказывается перед задачей бесконечного восприятия событий в открытом пространстве. Это и есть клиника» [4, с. 153]. Появление клиники позволяет говорить «о полном повороте языка к той области, где воспринимаемое, в своей особенности, рискует ускользнуть от словесной формы и стать окончательно невоспринимаемым из-за невозможности быть высказанным» [4, с. 256].

 

Литература:

 

  1.      Кун Т. Структура научных революций. — М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. — 608 с.
  2.      Новодранова В. Ф. Латинские основы медицинской терминологии: именное словообразование: автореф. дис. на соискание учёной степени доктора филол. наук: спец. 10.02.19 «теория языка». — М., 1990. — 38 с.
  3.      Новодранова В. Ф. Именное словообразование в латинском языке и его отражение в терминологии. LaterculivocumLatinarumetterminorum. — М.: Языки славянских культур, 2008. — 323. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.biblioclub.ru/book/73331/
  4.      Фуко М. Рождение клиники. — М.: Смысл, 1998. — 310 с.
  5.      Энциклопедический словарь медицинских терминов: Т.3 / [гл. ред. Б. В. Петровский]. — М.: Советская энциклопедия. — Т. 3. — 1982. — 464 с.
Основные термины (генерируются автоматически): медицинского дискурса, научной парадигмы, профессионального медицинского дискурса, устного медицинского дискурса, врача и больного, в структуре профессионального медицинского, речевого поведения врача, медицинского дискурса врачом, речевой жанр, развития медицинского дискурса, исследованию медицинского дискурса, специфику медицинского дискурса, аспекте медицинского дискурса, изучении медицинского дискурса, медицинский дискурс, Индивидуализацией медицинского дискурса, парадигмы Нового, парадигмальных связей в структуре, медицинской науки, принцип нового дискурса.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle