В статье автор рассматривает нюансы применения смарт-контрактов в сделках с виртуальным имуществом.

В настоящее время на развитие общественных отношений все больше оказывают влияние происходящие процессы цифровизации, и появление современных технологий. Среди действительно революционных технологий следует выделить технологию блокчейн (от англ. Blockchain — цепочка блоков). А. И. Савельев в этой связи отмечает, что «в самом общем виде блокчейн представляет собой децентрализованную распределенную базу данных («учетную книгу») обо всех подтвержденных транзакциях, совершенных в отношении определённого актива, в основе функционирования который лежат криптографические алгоритмы». [1; 94–117]

Неразрывно связанными с этим новшеством являются такие предметы информационной среды как криптовалюта, смарт-контракты (от англ. smart contracts — умные договоры). Под смарт-контрактом понимается компьютерная программа (или компьютерный код) работа которой основывается на технологии блокчейн, позволяющая автоматически заключать, исполнять и прекращать разного рода договоры по наступлении заранее установленных юридических фактов.

Определение термину смарт-контракт впервые дал американский ученый Ник Сабо в 1994 году. В своей статье он определил смарт-контракт как «компьютеризированный транзакционный протокол, который исполняет условия договора [2]. Помимо выше указанной функции, смарт-контракты должны снизить количество ошибок, связанных с человеческим фактором и избавить мир от посредников, которые тем или иным образом сейчас участвуют в исполнении и обеспечении обязательства.

В то же время, как отмечается в литературе по данной проблематике, следует различать смарт-контракты как правовой договор и смарт-контракт как компьютерную программу [3]. В юридическом смысле под смарт-контрактом понимается правовой договор или его элемент, заключенный в электронной форме, с помощью компьютерной программы автоматически выполняет условия обязательства.

В сфере программирования под смарт-контрактами подразумевается фрагмент кода, запрограммированный для выполнения задач по заранее определенным условиям. В рамках данной статьи следует рассматривать смарт-контракты как феномен правовой среды.

В литературе выделяются две основные модели включения смарт-контрактов в договорное право:

— обособленная модель смарт-контрактов, предусматривающая существование договора в традиционной письменной форме. В то же время дополнительно к такому договору часть его условий будут внесены в смарт-контракт;

— гибридная модель смарт-контрактов, которая соединяет часть договора в традиционной письменной форме, составленную, например, на русском языке, и часть договора, поддающуюся автоматизации, которая будет записана на одном из языков программирования. При этом часть договора, записанная на языке программирования, будет автоматически исполняться [4].

Правовая природа смарт-контрактов является неоднозначной. Так смарт-контракты могут рассматриваться с точки зрения исполнения обязательства. В рамках реализации реформы Гражданского кодекса РФ были внесены изменения в ст. 309, согласно которой условиями сделки может быть предусмотрено исполнение ее сторонами возникающих из нее обязательств при наступлении определённых обстоятельств без направленного на исполнение обязательства отдельно выраженного дополнительного волеизъявления его сторон путем применения информационных технологий, определенных условиями сделки. Из этого можно сделать вывод, что данная норма допускает использования в гражданском обороте такой правовой конструкции, как смарт-контракт, однако прямо эта дефиниция в законе не употребляется.

Также стоит отметить, что смарт-контракт предназначен для исполнения лишь тех обязательств, в которых передача имущественного предоставления осуществляется в виртуальном мире с помощью определённых технических средств. Смарт-контракт может быть частью гражданско-правового договора и выполнять функцию обеспечения исполнения обязательства при условии, что передача вещи или выполнение работы осуществляется в реальном мире.

Их особенностью является по общему правилу невозможность отмены или изменения автоматического исполнения договора. Следует учитывать, что п.1 ст. 329 ГК РФ не устанавливает исчерпывающего перечня способов обеспечения обязательств, представляется, что такая особенность смарт-контракта позволяет отнести его к непоименованным способам обеспечения исполнения обязательства.

При помощи смарт-контракта можно заключить совершенно различные гражданско-правовые договоры: купли-продажи, мены, страхования, и др. В связи с этим в научной литературе существует точка зрения, что смарт-контракт может быть отнесен к так называемым типовым договорным конструкциям (как, например, публичный договор (ст. 426 ГК РФ); договор присоединения (ст. 429 ГК РФ); предварительный договор (ст. 429 ГК РФ)), которые по общему правилу могут быть применены к любым видам договорных обязательств, которые обладают необходимой совокупностью признаков, присущей конкретной типовой договорной конструкции [6].

Также следует заметить, что одной из проблем применения смарт-контрактов в гражданском обороте является отсутствие или недостаточность эффективного регулирования данной конструкции.

Изложенная выше позиция российского законодателя (ч. 2 ст. 309 ГК РФ) об автоматизированном способе исполнения сделки разнится с подходом, который был продемонстрирован в отношении смарт-контрактов в Республике Беларусь. Декрет Президента Республики Беларусь от 21.12.2017 № 8 «О развитии цифровой экономики» уже содержит информацию о такой категории как смарт-контракт. В соответствии с п. 5 Декрета закрепляется необходимость проведения в рамках Парка высоких технологий правового эксперимента для апробации новых правовых институтов на предмет возможности их имплементации в гражданское законодательство Республики Беларусь. Для этого резидентам Парка высоких технологий предоставляется право осуществлять совершение и (или) исполнение сделок посредством смарт-контракта. Лицо, совершившее сделку с использованием смарт-контракта, считается надлежащим образом, осведомленным о ее условиях, в том числе выраженных программным кодом, пока не доказано иное [7].

В США на законодательном уровне штатов предусматривается регулирование отношений, связанных с заключением смарт-контрактов (например, Закон штата Аризона [8]). Так, сравнивая законодательные подходы к регулированию смарт-контрактов в штатах Аризона и Теннеси, Н. В. Лукоянов отмечает, что по законодательству Аризоны «смарт-контракт является программой, которая активируется происходящими событиями, причем она действует в распределенном децентрализованном многопользовательском воспроизводимом реестре и может управлять и передавать активы в таком реестре. В законе штата Теннеси об электронных сделках приводится сходное определение смарт-контракта, которое расширяет область их применения: помимо управления и передачи активов в реестре добавлена возможность создания и распространения активов в реестре, синхронизации информации и управление правами доступа к программным продуктам. Аналогичные законодательные инициативы рассматриваются в настоящее время в ряде других штатов: Флорида, Небраска и Вермонт» [9]. Договор, подтверждающий совершение сделки, не может быть признан недействительным, не имеющим юридической силы или не влекущим последствий лишь на том основании, что такой договор включает в себя «смарт-контракт» [10].

Соответственно, применение в гражданском обороте смарт-контрактов требует дальнейшего совершенствования законодательства в этой сфере, которое на данный момент нельзя назвать в полной мере эффективным. Однако некоторые авторы говорят о том, что отсутствие специального законодательства не является преградой для использования смарт-контрактов в гражданском обороте. К примеру, А. Вашкевич отмечает, что смарт-контракты являются способом исполнения обязательств и могут использоваться в гражданском оборот, так как законодательство не запрещает заключать сделки с автоматизацией исполнения и фиксировать согласованную волю сторон не только на естественном языке [11].

Тем не менее отсутствие специального законодательства в известной мере препятствует применению смарт-контрактов в договорной практике.

В настоящий момент существует несколько фактов использования смарт-контрактов в России. К примеру, в декабре 2016 г. «Альфа-Банк» совместно с S7 Airlines первыми в нашей стране провели расчёты при помощи смарт-контрактов. Авиакомпания внесла в обслуживающий ее банк определённую сумму; в момент подачи заявки на аккредитив деньги были списаны со счета, а после оказания услуг и предоставления документов об этом поступили на счет исполнителя. Особенностью такой сделки является использование двух смарт-контрактов в системе Ethereum: одного — для открытия аккредитива, второго — для закрытия аккредитива. Этот факт снизил вероятность возникновения ошибок в коде. [12] Недостаточная распространенность смарт-контрактов в России в известной степени объясняется тем, что у участников гражданского оборота отсутствует доверие к данной технологии.

В этой связи хорошим пример является ситуация с инвестиционным проектов DAO — Decentralized autonomous organization (ДАО — децентрализованная автономная организация). Данный проект представлял собой автоматический инвестиционный фонд, в котором любой желающий мог продемонстрировать свои предложения неопределённому кругу субъектов. Лица, которые смогли получить поддержку сообщества, получали финансирование. Голосование, финансирование и распределение прибыли происходило автоматически. Работа DAO была построена на базе Ethereum — технологии, по принципу работы очень похожей на Bitcoin, но специально поддерживающей смарт-контракты, так как этому способствует встроенный в Ethereum язык программирования, предназначенный для создания контрактов такого типа.

В результате продажи токенов (единица учета обретённой ценности, которая представлена в виде записи в базе данных) был сформирован первоначальный капитал DAO, было собрано 132,7 млн долл. США.

Но в результате атаки на смарт-контракт DAO, в котором были обнаружены ошибки, злоумышленникам удалось вывести более 53 млн. долл США. Данное событие привело к падению стоимости DAO-токенов и последующему прекращению существования организации. [13]

Аналогичным примером является дело Digix. Смарт-контракты здесь были использованы для проведения ICO (процедура первичного размещения цифровых токенов) и дальнейшего управления активами. В ходе ICO в марте 2016 г. Digix собрал более 500 000 ETH, что на тот период времени составляло 5,5 млн. долл. США. Проект создавался с целью создания стабильной криптовалюты, обеспеченной 100 % золотым резервом. Особенностью данного ICO являлось то, что собранные средства оставались нетронутыми; c момента проведения ICO решение об их расходовании принималось общим голосованием владельцев внутренней валюты проекта токенов DigixDAO. Как и в описанной выше ситуации смарт-контракт, используемый в рамках данного ICO, также содержал слабые места в компьютерном коде, в результате чего в июле 2017 г. было похищено более 4 тыс. токенов DigixDAO на общую сумму 260 тыс. долл. США.

Исходя из приведенных примеров можно сделать вывод, что в настоящее время смарт-контракты отличаются уязвимостью в компьютерном коде, так и недостаточной правовой регламентацией.

Также на данный момент существуют проблемы, связанные с расторжением (прекращением) смарт-контрактов. К примеру, если сторона обнаружила ошибку в соглашении, предоставляющей контрагенту большое преимущество, в сравнении с тем, как это было обговорено при заключении договора. Смарт-контракты не предусматривают варианты урегулирования таких спорных ситуаций.

Проблемы применения смарт-контрактов в договорных отношениях вытекают в том числе из определённого конфликта текста (письменного соглашения) и программного кода. А именно ст. 431 ГК РФ создана для регулирования вопросов толкования условия договора ввиду того, что сформулированные сторонами условия часто недостаточно определенны, неоднозначны, предусматривают право выбора стороны, богаты оценочными категориями, к примеру: «проявление стороной разумной осмотрительности при совершении действий», «максимальное приложение стороной усилий», «потребовать выплаты соответствующей компенсации или передачи имущества» и др. Представляется, программный код в настоящее время не способен определить условия такого рода.

Зачастую для смарт-контрактов необходима информация от ресурсов, которые расположены не в блокчейне, — off-chain-ресурсов (внешних источников). Данную проблему возможно решить, если прибегнуть к помощи оракулов — доверенных третьих лиц, которые получают информацию из внешних систем, а затем передают ее непосредственно в блокчейн в заранее оговоренные моменты, по расписанию. Хотя использование оракулов подразумевает привлечение третьей стороны к такому соглашению со всеми возможными рисками, в том числе риском предоставления неверных данных [14].

Выходом из данной ситуации может быть заключение сторонами рамочного соглашения, в котором участники могут предусмотреть порядок разрешения споров, порядок установления баланса интересов в случае, если, например, автоматизированное исполнение способно поставить одну из сторон в экономические уязвимое, невыгодное положение. Отсюда следует, что в настоящий момент в целях защиты прав участников договорных отношений нужно применять обособленную модель смарт-контракта, которая предусматривает существование договора в традиционной письменной форме, и в дополнение к такому договору часть его условий может быть внесена в смарт-контракт.

Представляется, что в смарт-контрактах с участием потребителей последним должна быть обеспечена возможность распечатывания и хранения полного текста соглашения.

Также стоит отметить, что автоматизация исполнения обязательств, в частности и цифровизация договорного права в целом, не должны являться препятствием для осуществления основополагающих принципов добросовестности и договорной справедливости, возможности оценки пропорциональности распределения прав и обязанностей сторон, эквивалентности их имущественных представлений.

Литература:

1. Вашкевич А. Пять выводов о смарт-контрактах // Zakon.ru. — 27.12.2017.
2. Ефимова Л. Г., Сиземова О. Б. Правовая природа смарт-контракта // Банковское право. — 2019. — № 1. — С. 23–30.
3. Лукоянов Н. В. Правовые аспекты заключения, изменения и прекращения смарт-контрактов // Юридические исследования. — 2018. — № 11. — С. 28–35. — DOI: 10.25136/2409–7136.2018.11.28115. — URL: http://e-notabene.ru/lr/article_28115.html.
4. Новоселова Л. «Токенизация» объектов гражданского права // Хозяйство и право. — 2017. — № 12. — С. 29–44.
5. Рожкова М. Цифровые активы и виртуальное имущество: как соотносится виртуальное с цифровым // Zakon.ru. — 13.06.2018.
6. Сабо Н. Умные контракты (Четвертая революция стоимости) // URL: http://old.computerra. ru/1998/266/194332/.
7. Савельев А. И. Некоторые правовые аспекты использования смарт-контрактов и блокчейн-технологий по российскому праву // Закон. — 2017. — № 5. — С. 94–117.
8. Савельев А. И. Некоторые риски токенизации и блокчейнизации гражданско-правовых отношений // Закон. — 2018. — № 2. — С. 36–51.
9. Савельев А. Часть 3. Юридическая дефиниция смарт-контракта // Zakon.ru. — 30.12.2017.
10. Санникова Л. В., Харитонова Ю. С. Правовая сущность новых цифровых активов // Закон. — 2018. — № 9. — С. 86–95.
11. Тюльканов А. Блокчейну — да, смарт-контрактам — нет: законодатели Невады определились с понятиями // Zakon.ru. — 2017. — URL: https://zakon.ru/blog/2017/06/19/blokchejnu_-_da_smart-kontraktam_-_ net_zakonodateli_nevady_opredelilis_s_ponyatiyami.