Автор: Суровцева Екатерина Владимировна

Рубрика: 1. Общие вопросы литературоведения. Теория литературы

Опубликовано в

I международная научная конференция «Филология и лингвистика в современном мире» (Москва, июнь 2017)

Дата публикации: 25.05.2017

Статья просмотрена: 7 раз

Библиографическое описание:

Суровцева Е. В. Н. Н. Асеев и его эпистолярные обращения к властям [Текст] // Филология и лингвистика в современном мире: материалы I Междунар. науч. конф. (г. Москва, июнь 2017 г.). — М.: Буки-Веди, 2017. — С. 4-7.



Николай Николаевич Асеев (28.06/10.07.1889, Львов Курской губернии — 16.07.1963, Москва) родился в семье страхового агента (биографические сведения даются по [3]).

В 1907 г. окончил Курское реальное училище, в 1908–1910 гг. учился в Московском коммерческом институте, недолгое время — в Харьковском университете, был вольнослушателем историко-филологического факультета Московского университета. Писать стихи начал рано, первые публикации относятся к 1911 г. Входил в литературное объединение «Лирика», затем — «Центрифуга» (вместе с Пастернаком), еще позже — «Лирень» (в Харькове). В его первых стихах прослеживается влияние как символизма, так и футуризма. Первая его книга («Ночная флейта») относится к 1914 г. Сильное влияние на лирику Асеева оказал Маяковский. В октябре 1915 г. поэт был призван в армию, в феврале 1917 г. — избран в Совет солдатских депутатов. Асеев восторженно принял Октябрьскую революцию; он считал, что искусство должно служить революции. Эта идея стала основной в его выступлениях. Постепенно его лирика приобретает публицистические и эпические краски (например, в поэме «Семен Проскаков»).

1930-е гг. — трудная пора для русской литературы, когда критике подвергаются многие оригинальные литераторы. На пленуме, проводимом Союзом писателей в честь столетия со дня смерти Пушкина, Асеев был в числе ошельмованных (см. об этом 7, с. 532). Его упорно не хотят печатать.

Публикатор писем Асеева Д. Бабиченко отмечает: «Расцветом асеевской поэзии стали 20-е годы. У него вышло около полутора десятков сборников. Он входит в группу поэтов ЛЕФ (Левый фронт искусств). <…> В конце 30-х годов Асеев был уже признанным поэтом» [5, с. 134]. Н. И. Бухарин на Первом съезде писателей (1934 г.) в докладе «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» высоко оценил поэзию Асеева [1].

9 октября 1940 г. Асеев написал письмо А. А. Жданову [4, с. 55–57]. В нем речь шла о состоявшемся накануне Правлении ССП, на котором обсуждался новый сборник Т. В. Чурилина «Стихи» и на котором Асеев (а также поддержавшие его Тренев, Шкловский и Маршак) «был поставлен товарищем Фадеевым в тяжелое и глупое положение». Асеев пишет: «Тов. Фадеев, зная мое положительное суждение о талантливости Чурилина вообще и, не предупредив меня о том, что книжка резко осуждена вами, нашел нужным вовлечь меня в длительный спор о ней, спор, имевший очевидной целью противопоставить мою скромную литературную убежденность вашему непререкаемому политическому авторитету?» Асеев говорит о том, что в ходе этого достаточно неприятного спора Фадеев подменил вопрос — вышло, будто кто-то защищал данную книгу, хотя на самом деле защищали талантливого, пусть даже и заблуждающегося, поэта. Асеев полагает, что, возможно, весь этот спор был затеян для того, чтобы дискредитировать его литературные вкусы и лишний раз показать его непригодность к организационной работе. Тут Николай Николаевич говорит, что никогда не просил, не добивался участия в руководстве СП. Тон письма спокойный, вежливый. Письмо это — просьба о помощи.

«Впервые публикуемые документы (см. [5] — Е. С.) раскрывают малоизвестные страницы жизни и творчества Н. Асеева во время Великой Отечественной войны. Первые четыре характеризуют взаимоотношения поэта с главным редактором газеты “Правда” П. Н. Поспеловым и его заместителем Е. М. Ярославским. Известно, что с начала войны, буквально на второй ее день, на страницах газеты появились стихи “Победа будет за нами”, а до конца года еще четыре стихотворения. Этот факт говорит о многом — автора ценили, его творчество было необходимо. Произведения этого времени в основном носили агитационный характер, были направлены против фашистских захватчиков, воспевали подвиги героев войны. Именно жанр стихотворений-листовок в наибольшей мере отвечал требованиям времени. Хотя от этого жанра “замечательный лирик, поэт, по преимуществу с прирожденной слагательской страстью к выдумке и крылатому, закругленному выражению”, по оценке Б. Пастернака (1939), стал постепенно отходить. Ему не было свойственно слепое подчинение злобе дня. Вдохновение требовало описания не только героических деяний, но и прочих сторон жизни суровой военной! поры. И в этом ценность его поэзии.

Как известно, ССП располагал планом эвакуации членов писательской организации. А. Толстой и Вс. Иванов, например, были в Ташкенте, М. Зощенко — в Алма-Ате, в Уфе — А. Довженко и т. д. Большая группа писателей: Гладков, Леонов, Пастернак, Фадеев, Федин — была эвакуирована в Чистополь. Среди них был и Асеев, возглавлявший там Литфонд.

Находясь в Чистополе (Татарская АССР) и окунувшись в жизнь тыла, он не идеализировал ее, в то время как его редакторы хотели бы видеть в ней исключительно слаженный, без изъянов механизм, действующий под лозунгом “Всё для фронта, всё для победы!”. Искренние стихи Асеева, не укладывавшиеся в этот трафарет, не устраивали. Его обвиняли в очернительстве» [5, с. 134–135].

К декабрю 1941 г. относятся два письма Асеева П. Н. Поспелову из Чистополя — первое из них написано 24 декабря [5, с. 141–142], второе — 25 декабря [5, с. 143]. «Из … писем явствует, что Асеев много и вдохновенно работает, не считаясь со здоровьем, верит в победу, отстаивает свое право на свободу творчества, болезненно воспринимает вынужденные паузы в работе над поэмой “Пламя победы”, первоначально называвшейся “Отмщение”. Естественным было и желание поэта быстрее опубликовать свои работы, и забота о том, чтобы их прочли по радио» [5, с. 135].

5 января 1942 г. датировано ответное письмо П. Н. Поспелова и Я. М. Ярославского Асееву [5, с. 144–145]. «Из письма к Николаю Асееву Е. М. Ярославского и П. Н. Поспелова от 5 января 1942 года видно, что последние, с одной стороны, советовали ему набраться боевых впечатлений, быть ближе к фронту и ближе к жизни. С другой стороны, они упрекали, и, возможно, несправедливо, Асеева в стремлении отсидеться в тылу. И все же это письмо не похоже на “начальственный окрик”, как его характеризовал обиженный поэт. Ответ его, конечно, был резок. Но в данной ситуации заслуживала упрека и другая сторона. Асеев здесь упоминает о взаимоотношениях между редактором К. Марксом и поэтом Ф. Фрейлигратом в качестве примера, достойного подражания. К. Маркс действительно чутко относился к этому поэту и советовал, например, своему другу и редактору газеты И. Вейдеменеру: “Позаботься, чтобы стихотворение напечатали как следует… Не скупись и на комплименты, та к как все поэты, даже лучшие, в большей пли меньшей степени избалованы — их нужно приласкать, чтобы заставить петь”. Как следует из данной переписки редакторов с Асеевым, определенная скупость на комплименты очевидна» [5, с. 135].

«На … ранимость эмоционально впечатлительной, нервно возбудимой натуры наверняка рассчитывали Поспелов и Ярославский, упрекая пожилого поэта, давно вышедшего из призывного возраста, к тому же страдающего туберкулезом, в том, что он трусливо отсиживается в тылу. Так опробовался на нем морально неопрятный, нравственно нечистоплотный прием, к которому вскоре прибегнет Жданов в докладе о журналах “Звезда” и “Ленинград”, где в открытую назовет алма-атинскую эвакуацию Михаила Зощенко дезертирством, роняющим честь советского патриота [6, с. 170].

В ответном письме (январь 1942 г.) [5, с. 145–146] высказывается «… сокровенная его (Асеева — Е. С.) мысль о “возвращении поэзии… естественного права литературного первородства”, и стойкое убеждение, что недопустимо понимать стихи прагматически, утилитарно, сиюминутно — “только как гарнир к политическим событиям, в то время как стихи сами суть события”. Правда, все это высказано в письмах, пусть в самые высокие инстанции, но сугубо личных письмах, которые предназначались для узковедомственного круга лиц посвященных. Вот и письмо Ярославскому и Поспелову было скорее эмоциональным выражением уязвленного творческого самолюбия, нежели гражданским актом сознательного противодействия сталинской политике, проводимой в области литературы и искусства идеологическими верхами партийного аппарата [6, с. 161].

«Конфликт поэта с “Правдой” разрешился в сентябре 1942 года, когда в ней появилось стихотворение “Спасите, братья!”. С этого времени вплоть до конца 1943 года поэт активно работает. Его стихи появляются в “Красной звезде”, “Труде”, “Гудке”, журналах. Но затем наступает период затишья. Вплоть до конца войны его стихи не появляются в “Правде”, других центральных газетах или крупных журналах. Причина становится ясной из письма Асеева Сталину, озаглавленного “Личное письмо“. В нем, как и в прежних, автор отстаивает свободу творчества. В черновом наброске письма к Сталину более эмоционально, резко и прямо, чем в отосланном оригинале, выражены обуревавшие его чувства» [5, с. 136].

3 декабря 1943 г. Асеев пишет вождю поэтическое письмо. Письмо Сталину — «это резкий протест против сложившегося положения вещей — рабской зависимости поэта от воли политиканствующих редакторов. Он высмеивает “послушание и сноровку” одних, вынужденных приспосабливаться, и “сфинкса упрощенное подобье, вздетое к партийным небесам”, — других. Естественно, что такая критика не могла пройти бесследно. Даром что письма па имя Сталина во время войны (не только Асеева) до адресата не доходили (как правило, они переправлялись А. Щербакову)» [5, с. 137].

Анализируя этот текст, современный исследователь отмечает: «Конечно, не в русле идеологии сталинизма, а в духе авторского непокорства ей выдержано “Личное письмо” поэта Сталину, дерзость которого, попадись оно на глаза адресату, могла обойтись дорого. К примеру, за отнюдь не смиренные, как им полагалось бы быть, строки: “… если к Вам доверье потеряю, значит — больше нечего терять”. Мало сказать непозволителен — преступен самый допуск мысли о возможной утрате писательского доверия к “вождю и учителю”, который на то вождь и учитель, что ему надлежит внимать безоговорочно, не ставя никаких условий, не ведая и малого намека на сомнение. А яростная защита искусства от неких “песнопевцев безголосых од”, что “не бумагу — веру в жизнь изводят”, — уж не покушается ли строптивец на светлое, оптимистическое начало социалистического реализма, не считает ли его искусством благостным, лакировочным?! А наставительные строки о том, что “нельзя ж поэзию — по шпалам воинских различий отмечать!” — неужто самого, страшно молвить, “великого и мудрого” учит зарвавшийся поэт уму-разуму?!

А полемический выпад против “послушанья и сноровки”, в которых он видит не писательскую добродетель, а губительную унификацию талантов, выстроенных, выровненных на ранжир Маяковского, которого не кто иной, как Сталин, назвал лучшим и талантливейшим?! Не с этим ли спорит самонадеянный автор письма, иронизируя над тем, кто полагает, будто “Маяковского потерю можно длинным ростом заменить”? Этак, начав чего доброго с Маяковского, доберутся и до “Краткого курса”, катехизиса сталинской эпохи, предпочтя назубок заученным параграфам живую память и незаёмное знание?! И наконец, что, если не издевка над партией, славным орденом меченосцев, и ее предводителем-магистром, — “сфинкса упрощенное подобье, вздетое к партийным небесам”?! Куда ни шло, коли, по черновому варианту, в одного лишь “Емельяна пыльные усы” метит вольнодумец, да, видать, неспроста в чистовом автографе Емельян Ярославский заменен обобщенно безымянным редактором: в кругу партийно-правительственной элиты его “усища”, по выражению другого пасквилянта, не самые “тараканьи”…» [6, с. 161–162].

«Не дождавшись ответа Сталина и обратившись с просьбой о содействии в публикации сборника “Годы грома” к первому заместителю Государственного Комитета Обороны В. Молотову, Асеев здесь вновь отстаивает право на свободу творчества…» [5, с. 137]. 2 декабря 1943 г. Асеев пишет письмо В. М. Молотову [5, с. 152–153; 4, с. 87–88], члену ЦК, тогдашнему министру иностранных дел, человеку, входящему в ближайшее политическое окружение Сталина. Это просьба о помощи. Поэту нужно только одного: иметь возможность печататься, ведь «неопубликованные стихи, как не скошенное поле, не дают место новым». Письмо отличает особый лиризм, поэтичность языка; тон послания очень спокойный, сдержанный.

«Данный документ (письмо Молотову — Е. С.) развенчивает высказывавшиеся мнения о якобы имевшем место творческом упадке, застое поэта. Асеев сообщает, что “стол мой завален стихами”. Но со времени обращения его к Сталину отношение к нему “властей предержащих” меняется. Ему приходится “складывать свои стихи в стол”. Такая же участь постигает и сборник “Годы грома”. Молотов направил письмо Асеева (без резолюций или комментариев) А. Щербакову и Г. Александрову, то есть тем лицам, которые запретили издание книги, уже набранной и сверстанной. Если тогда Асеев не мог понять причин отказа в ее издании, то из письма Г. Александрова к А. Жданову ясно, что речь шла о “политически ошибочных” стихотворениях, которые “клеветнически изображают наш советский тыл”, а потому “вредных”» [5, с. 137].

К ноябрю 1943 г. относится докладная записка Г. Ф. Александрова о книге стихотворений Асеева «Годы грома» (согласно одной публикации она датирована 26 ноября и адресована А. С. Щербакову [2, с. 503–507], согласно другой она датирована 30 ноября и адресована А. А. Жданову [5, с. 153–157]). Рассуждая о нечистоплотных приёмах, к которым прибегали партноменклатурщики, исследователь отмечает: «Того же поля ягоды и та же красная цена им — разнос Г. Александровым и последующий запрет на издание сборника Николая Асеева “Годы грома”, объединившего стихи 1941–1943 годов. В них, уверяет тогдашний начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), освящая своей должностью откровенную ложь, “жизнь в нашем советском тылу представлена… как ‘утробное существование’, азиатская дикость и бескультурье”. Особое его раздражение, как понял читатель, вызвало стихотворение “Москва — Кама”, названное одним из “политически ошибочных”. И все потому, что “клеветническим” показалось описание парохода, плывущего по Каме “во время эвакуации осенью 1941 г.”» [6, с. 171–172].

«Отстаивая свое достоинство поэта в письмах Поспелову, Ярославскому, Молотову, в стихотворном послании Сталину, он объективно защищал литературу и искусство от политического и идеологического диктата, на котором строилось партийное руководство художественным творчеством» [6, с. 186].

Уже в эпоху оттепели поэт выпускает новые сборники, в которых сказывается обостренное чувство истории, в последние годы занимается переводами.

Литература:

  1. Бухарин Н. И. Избранные труды. Л., 1988.
  2. Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 2002.
  3. Карпов А. С. Асеев Николай Николаевич // Русские писатели 20 века. Биографический словарь. М., 2000. С. 45–46.
  4. «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932–1946 г.г. Сб. документов. М., 1994.
  5. Неизвестный Асеев // Вопросы литературы. 1991. № 4. С. 133–157.
  6. Оскоцкий В. Как управляли литературой // Вопросы литературы. 1991. № 4. С. 158–187.
  7. Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Материалы для биографии. М., 1989.
Основные термины (генерируются автоматически): Николай Николаевич, Годы грома, сфинкса упрощенное подобье, письма Асеева, письма Асеева Сталину, Николай Николаевич Асеев, партийным небесам, политическому авторитету?» Асеев, письма Асеева П, Асеев Николай Николаевич, свободу творчества, Искренние стихи Асеева, 30-х годов Асеев, поэта Сталину, стихотворном послании Сталину, Публикатор писем Асеева, письмо Асеева, желание поэта быстрее, Асеева «Годы грома», ответное письмо П.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос