Автор: Григоренко Сергей Геннадиевич

Рубрика: 1. Общие вопросы литературоведения. Теория литературы

Опубликовано в

международная научная конференция «Современная филология» (Уфа, апрель 2011)

Статья просмотрена: 334 раза

Библиографическое описание:

Григоренко С. Г. Интертекстуальность булгаковской прозы в аспекте моделирования художественного пространства (Гоголь, Достоевский, Чехов, Блок) [Текст] // Современная филология: материалы Междунар. науч. конф. (г. Уфа, апрель 2011 г.). — Уфа: Лето, 2011. — С. 11-14. — URL https://moluch.ru/conf/phil/archive/23/428/ (дата обращения: 13.12.2017).

Когда заходит речь об интертекстуальности, то, как правило, имеют в виду реминисценции «другого текста», обнаруживаемые при анализе данного произведения. Однако в отношении интертекстуальности булгаковской прозы речь пойдет отнюдь не о фактах политекстуальности, а о более глубоких и в языковом отношении более тонких вещах – о формировании «альтернативного» художественного метода, в частности о влиянии предшественников, авторов классических текстов (Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский) и современников (А. Блок) на разрушение традиционных пространственных и временных координат при создании нового художественного полотна. Думается, исследование творчества М.А.Булгакова наиболее продуктивно в контексте концептосферы литературы 19-начала 20 веков. Продемонстрируем на примерах глубокие текстовые проекции, обнаруживаемые в творчестве М.А.Булгакова, в частности, в романе «Мастер и Маргарита». Булгаковское художественное пространство (а в известной степени и время) зиждется на традициях классической русской литературы и вместе с тем новаторски оригинально, неповторимо.

Конечно же, в большей степени прослеживается влияние стилистики Н.В.Гоголя. Анализ языковых средств реализации пространства в поэме «Мертвые души» позволяет выделять текстовые оппозиции «дом – дорога» и «внутреннее – внешнее». Данные пространственные оппозиции конкретизируются в ряде других семантических оппозиций (микрооппозиций), описание которых позволяет более полно и глубоко исследовать языковые механизмы создания персонифицированного пространства в поэме Н.В. Гоголя. Выявление оппозиции «дом – дорога» позволяет делить всех персонажей поэмы на имеющих дом, т. е. собственное пространство и не имеющих его (ср.мотив дома и бездомья в творчестве М.А.Булгакова). Гоголь использует художественное пространство как продолжение портрета героя, и наоборот портретное описание является основным способом пространственной координации, внедрения героя в персональное пространство. Более частным выражением названной выше оппозиции являются оппозиции «движущееся – неподвижное» и «направленное – ненаправленное». Анализ портретных характеристик героев и их личных пространств выявляет ряд общих смысловых констант. Чичиков еще раз окинул комнату, и все, что в ней ни было, – все было прочно, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома; в углу стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах, совершенный медведь. Стол, кресла, стулья – все было самого тяжелого и беспокойного свойства, - словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!» или «И я тоже очень похож на Собакевича!». Сложная и семантически емкая оппозиция «внутреннее – внешнее» формирует основное текстовое пространство поэмы Н.В. Гоголя и основывается на следующих легко обнаруживаемых микрооппозициях. «Характерность – бесхарактерность». Пространство чрезвычайно характерно, имеет свое лицо, дополняет портрет героя или является отдельным портретом. Чичикова удивляет принципиальная бесхарактерность пространства Костонжогло: Комнаты были бесхарактерны совершенно – просторны, и ничего больше. Ни фресков, ни картин по стенам, ни бронзы по столам, ни этажерок с фарфором или чашками, ни ваз, ни цветов, ни статуэток, - словом, как-то голо… [4, с.350]. Сам Костонжогло говорит: «Хозяину нет времени скучать. В жизни его нет пустоты – все полнота» [4, с.364]. Подобные описания дают право выделять оппозицию «душевное имущество» – «земное имущество»: Поверьте-с, Павел Иванович, что покамест, брося все то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле, не подумают о благоустройстве душевного имущества, не установится и благоустройство и земного имущества… [4, с.418]. Внешнее пространство спроецировано на внутреннее душевное пространство героя: «Что ни говорите, ведь от души зависит тело» [4, с.418].

Душевная пустота подчас прямо пропорциональна росту претензий, предъявляемых героем к пространству внешнему. Данный аспект моделирует оппозицию «заполненность – пустота». Внутренняя незаполненность компенсируется или ненасытной жаждой приобретения – Вот граница! – сказал Ноздрев. Все, что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все, что за лесом, все мое [4, с.108] или маниакальным вещизмом, свойственным Плюшкину: «…и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, - все тащил к себе и складывал в ту кучу…» [4, с.156]. Текстовой точкой отсчета такого состояния героя можно считать следующее: «Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее; человеческие чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине [4, с.157]. В приведенном отрывке репрезентирована текстовая оппозиция « утрата – приобретение». Утрата чувств компенсируется вещным приобретением. Согласно гоголевской концепции, чем меньше человек имеет внутри себя, тем больше ему требуется извне.

Почти все названные оппозиции являются ключевыми текстообразующими категориями пространственно-временного континуума булгаковского романа. Здесь можно обнаруживать оппозиции «пустотное - заполненное», «движущееся- неподвижное», «внешнее- внутреннее» и др. Пространство булгаковского романа строится на множественности оппозиций, во-первых, создающих содержательную глубину, и, во-вторых, допускающих широчайшую сферу интерпретаций. Реалии пространства в «Мастере и Маргарите» нередко подчеркивают признак конкретности и точности обстановки, обилия, насыщенности вещного мира. Необходимо отметить существенные различия в репрезентациях Москвы и Ершалаима в романе. Бытовому, мелькающему, непостоянному, иллюзорному пространству Москвы противопоставлено незыблемое, возвышенное, монументальное пространство Ершалаима. Реалии «московского» пласта романа перенасыщены бытовыми деталями и упоминаниями предметов, имеющими подчеркнуто статичный, безжизненный характер: «В громадной, до крайности запущенной передней, слабо освещенной малюсенькой угольной лампочкой, под высоким, черным от грязи потолком, на стене висел велосипед без шин, стоял громадный ларь, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные ее уши свешивались вниз» [2, с. 51].

Надо отметить, что гоголевские интонации, проступающие и в исследуемом романе М. Булгакова, подвержены изменениям в зависимости от периода творчества. Если в раннем творчестве, следуя традиции Гоголя, всю административно-бюрократическую систему М. Булгаков видит в образах сатанинского механического неживого действа («Дьяволиада» и др.), то последний роман писателя обнаруживает философическое отношение к тьме и свету. Тьма уже не является источником зла. Оно порождается в результате плоского, трафаретного мышления, которое, как отмирающая скорлупа, оболочка внешних, отживших мертвых форм, стандартов, связывает живое свободное человеческое бытие, имеющее «внутреннюю» субъективную природу и органику. Подобный дискурс можно считать типично романтическим.

Булгаковская идея написать реалистический роман о потустороннем мире, возможно, во многом была навеяна образами не только Н.В. Гоголя. Толчком к этому вполне можно считать внимательное чтение романов Достоевского. По поводу содержания «другого мира» (о вечности) Свидригайлов высказывает предположение, которое становится знаковым не только для творчества Ф.М. Достоевского: «А что, если там одни пауки или что-нибудь в этом роде?» Пауки – отметим попутно, – насекомые, которые живут в заброшенных помещениях, «запущенных», как прихожая квартиры № 47, о которой повествуется в романе М. Булгакова, и свидетельствуют о том, что жилец не заботится о чистоте своего жизненного пространства. «Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность» [2,с. 282]. У Ф.М. Достоевского вечность обыгрывается как пространство профанного, что мы далее встретим при анализе художественного нарратива М. Булгакова.

Темный переулок с покосившимися тротуарами, и другой – «унылый, гадкий и скупо освещенный – характеристики, явно отсылающие к определениям Петербурга Достоевского со свойственной ему пространственной символикой «угла». Паронимическое – «угольная лампочка»; «при свете углей»; описание «до крайности запущенной передней» воспроизводит интерьер кладовой со скоплением вещей, не употребляемых в данный момент. Игра смыслов порождается путем соединения характерной для дискурса Ф.М. Достоевского угнетающей, не соединимой с жизнью, бытовой обстановки «угла» и мистического колорита. В романе М. Булгакова находим: На плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона [2, с. 53]. «Годами не вытираемое окно» здесь выступает и как метафора слепоты зрячего человека, забывшего Бога, при этом игра света и тени (кроме живописного эффекта) создает иронический подтекст в оппозиции десяток потухших примусов – один лунный луч. Квартире свойственна асимметрия и диспропорции, которыми часто пользовался Ф.М. Достоевский для создания впечатления ДИСГАРМОНИЧНОГО жизненного пространства. Интерьер пространства и населяющие его «неопределенные» персонажи также напоминают мир романов Достоевского: «Какая-то девочка лет пяти», «ни о чем не справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то».

Языковая ткань романа «Мастер и Маргарита» вызывает ассоциации далеко не только с текстами Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского. Дом как пространство, выполняющее охранительную функцию, как «личное пространство», как граница между миром внешним и внутренним философски и художественно осмыслена еще в трилогии А.П. Чехова «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви». М. Булгаков разработал символический аспект данной темы. В оппозиции ДОМ – БЕЗДОМЬЕ М.А. Булгаков опирается на традиционный для русской культуры архетип дома. Возникает некая идеальная (ср. дом с кремовыми шторами Турбиных) отсылка от быта к Бытию, и материальный вещный мир одухотворяется.

Мотив бездомья, связанный с семантикой душевной болезни, юродства, весьма показателен в ранней лирике Б. Пастернака. Б. Пастернак, во все периоды своего творчества остававшийся искусным медиатором на грани трансцендентного диалога субъективного и объективного миров, дорожил экзистенциальным эффектом «присутствия» в своей лирике [Замерова 2007]. В романе «Доктор Живаго» Б. Пастернак также соединяет мотивы юродства (в имени и характере главного героя и в названии местности: Юра / Юрятино).

Мотив юродства в романе М. Булгакова также вызывает целую серию классических параллелей. Это, конечно же, герои Ф.М. Достоевского, прежде всего князь Мышкин в романе «Идиот». Можно вспомнить Чацкого из «Горя от ума» и одного из прототипов главного героя – Чаадаева, «Философические письма» которого послужили причиной объявления его безумцем. Вспоминается описание юродивого из «Бориса Годунова», главного героя «Медного всадника», чеховская «Палата № 6», с которой перекликается «Доктор Крупов» А.И. Герцена. Особенно сильно ощущается связь с двумя последними произведениями ввиду опыта врачебной практики автора «Мастера и Маргариты». Показательным является рассуждение доктора Крупова, проводившего воскресные и праздничные дни в доме умалишенных и убеждавшего их в том, что «официальные» сумасшедшие «в сущности и не глупее и не поврежденнее всех остальных, но только самобытнее, сосредоточеннее, независимее, оригинальнее, даже, можно сказать, гениальнее тех» [3, с. 284]. Мотив безумия в романе Булгакова не является ни случайным, ни новым. Это одна их ключевых тем русской классики, воспринятая литературой модернизма. Поэтому сцены в лечебнице Стравинского написаны отчасти в лубочном стиле (как и многие другие), поскольку ничто не меняется в этом мире и «обыкновенные люди», по выражению Воланда, «в общем, напоминают прежних». Примечательны рассуждения Доктора Крупова: «Что бы историческое я ни начинал читать, везде, во все времена открывал я разные безумия которые соединялись в одно всемирное хроникальное сумасшествие. Все исторические хроники (при этом герой ссылается также и на отечественного историка Карамзина - С.Г.) доказывают, что «история – не что иное, как связный рассказ родового, хронического безумия и его медленного излечения» [3, с. 295].

Исследователи концепта ГОРОД в поэзии А. Бродского [Загороднева 2006], в поэзии А. Блока [Авдонина 2009] также подчеркивают обилие и значимость урбанонимов. Причем, в поэтический текст названия улиц, площадей, рынков, учреждений автору труднее включить, нежели в прозу, подчеркивают исследователи, выявляя специфические индивидуально-авторские предпочтения, мы бы сказали: сгущения определенных лексем в репрезентации концепта ГОРОД. Для А. Блока – это шумное, многолюдное, пьяное. Для И. Бродского - это каменное, шумное. Петербург не Москва, тем не менее, М. Булгакову удается, во-первых, передавать «странность» описываемого городского ландшафта, во-вторых, сугубо московский колорит площадей, улиц, домов, квартир, построек.

Борис Пастернак писал о Петербурге Блока: «Петербург Блока – наиболее реальный из Петербургов, нарисованных художниками новейшего времени. Он до безразличия одинаково существует в жизни и в воображении. В то же время образ этого города составлен из черт, отобранных рукою такою нервною, и подвергся такому одухотворению, что весь превращен в захватывающее явление редчайшего внутреннего мира» [8,с. 428]. Сказанное как нельзя лучше подходит и к булгаковской Москве, изображенной в «Мастере и Маргарите».

Таким образом, художественное пространство М.А.Булгакова (как впрочем, язык и стиль писателя в целом!) уникально именно в плане своей интертекстуальности, которую можно считать яркой особенностью его идиостиля. Авторское сознание как бы вбирает в себя все великие достижения языка русской классической литературы с ее традиционными выпуклыми образами. Выступая новатором в области художественности, М.А.Булгаков все же остается в русле ключевых национальных духовных ценностей, вербализованных концептами: дом, город, свет и мн.др.; а его «закатный» роман - логическое продолжение великой русской литературы.


Литература:

1. Авдонина, Л.Н. Лексическая объективация концепта «Петербург» в художественной картине мира А. Блока / Л.Н. Авдонина // Дис. …канд. филол. наук: 10.02.01. – Пенза, 2009. – 218 с.

2. Булгаков М.А. Мастер и Маргарита. Собрание сочинений в пяти томах. Том 5. – М.: Худ. лит., 1990. – С. 7-384.

3. Герцен А.И. Рассказы и повести / Сост. и послесл. Вл. Семенова. – М.: Сов. Россия, 1987.

4. Гоголь Н.В. Собрание сочинений в шести тт. Т. 2. – М.: ГИХЛ, 1950.

5. Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. Роман в шести частях с эпилогом. Собрание сочинений в семи томах. Том 2. – М.: Lexica, 1994.

6. Загороднева, А.Р. Лексико-семантическая экспликация концепта «Город» в идиостиле И.А. Бродского / А.Р. Загороднева // Дис. … канд. филол. наук: 10.02.01. – Краснодар, 2006. – 200 с.

7. Замерова О.А. Система экзистенциальных мотивов в лирике Б.Пастернака 1910-1920-х годов: дис…канд.филол.наук / О.А. Замерова. – Ставрополь, 2007.

8. Пастернак Б.Л. Воздушные пути. – М.: Советский писатель, 1982. – 495 с.

Основные термины (генерируются автоматически): романе М. Булгакова, художественное пространство, Компрессия художественного текста, Собрание сочинений, художественного пространства, оппозиции «дом, душевное пространство героя, творчестве М.А.Булгакова, Булгаковское художественное пространство, исследуемом романе М. Булгакова, жизненного пространства, главного героя, текстовые оппозиции «дом, пространство поэмы Н.В. Гоголя, русской литературы, моделирования художественного пространства, потухших примусов, аспекте имплицитности, Выявление оппозиции «дом, художественное пространство М.А.Булгакова.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос