Автор: Бочаров Андрей Николаевич

Рубрика: 9. Гражданское право и процесс

Опубликовано в

V международная научная конференция «Актуальные проблемы права» (Москва, декабрь 2016)

Дата публикации: 05.12.2016

Статья просмотрена: 14 раз

Библиографическое описание:

Бочаров А. Н. Субъективное гражданское право и кратические практики: парадоксы взаимодействия [Текст] // Актуальные проблемы права: материалы V Междунар. науч. конф. (г. Москва, декабрь 2016 г.). — М.: Буки-Веди, 2016. — С. 68-70.



Проблема власти и пределов ее осуществления издавна вызывает интерес ученых. Существует множество философских, экономических и правовых исследований данной тематики. Но нельзя не отметить тот факт, что большинство из них обходят стороной гражданско-правовые аспекты указанных вопросов, оставляя без должного освещения момент взаимодействия императивного начала любой кратической практики с диспозитивным дискурсом частного права. С точки же зрения цивилистической науки это представляется весьма актуальным, так как позволяет беспристрастно оценить, во-первых, степень соответствия существующих гражданско-правовых институтов текущим социальным запросам, а во-вторых, сделать заключение об уровне публично-правовой интервенции в сферу частноправового регулирования.

Исходя из вышеизложенного можно сформулировать основные вопросы, на которые необходимо дать обоснованные ответы в рамках данного исследования: каково место субъективного гражданского права в реализации государством собственных властных полномочий, адекватны ли существующие гражданско-правовые механизмы его защиты уровню потенциальных угроз, а также какие возможности открывает усиление позиций гражданского законодательства в области смежного с публично-правовыми отраслями регулирования правоотношений. Следует упомянуть, что подобное целеполагание неизбежно ставит перед исследователем вопрос о верификации результатов его работы в плоскости научно-правового дискурса и парадигмы правоприменительной практики. Из этого вытекает необходимость специальной методологии, которую условно можно обозначить через принцип «единство теории и практики». В развитие такого постулата представляется уместным сузить изучаемый эмпирический материал до конкретного нормативного правила, предписываемого статьей 16.1 ГК РФ, которая в ретроспективе отечественного гражданского законодательства может быть охарактеризована как новелла.

Итак, для начала необходимо провести текстуальный и контекстный анализ рассматриваемой нормы. Сама статья гласит: «В случаях и в порядке, которые предусмотрены законом, ущерб, причиненный личности или имуществу гражданина либо имуществу юридического лица правомерными действиями государственных органов, органов местного самоуправления или должностных лиц этих органов, а также иных лиц, которым государством делегированы властные полномочия, подлежит компенсации» [1]. Стоит отметить, что конкретных механизмов и пределов реализации данного законодательного положения из приведенной нормы извлечь нельзя, что логически отсылает нас к потребности изучения сопутствующих законодательных практик. Известно, что гражданское законодательство в частности и законодательство в общем призваны быть прежде всего системой, регулирующей общественные отношения, которые через призму данных социальных конструктов приобретают свойства, характерные для правоотношений. Исходя из такой базовой предпосылки, нормы гражданского законодательства могут находиться в состоянии системной связи с нормами иных отраслей. Для объекта данного исследования это особенно актуально, так как согласно п.16 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 г. № 25 «возможность такой компенсации предусмотрена статьями 279, 281, пунктом 5 статьи 790 ГК РФ, пунктом 2 статьи 18 Федерального закона от 6 марта 2006 года N 35-ФЗ «О противодействии терроризму». Названные положения различных законодательных актов обладают одной, но безусловной характеристикой: они регулируют правоотношения, в большей своей части транслирующие публичный интерес. Следовательно, имеющиеся на сегодняшний день законодательные нормы, регулирующие взаимодействие гражданина и публичного агента по вопросу компенсации ущерба, причиненного правомерными действиями последнего, создают, хотя бы декларативно, следующий алгоритм удовлетворения интересов: в первую очередь реализуется публичный интерес, а имущественные последствия данных действий устраняются с помощью частноправовой процедуры. Однако, из этого можно заключить, что обе юридические конструкции, используемые в схеме и принадлежащие к разным регулятивным ветвям правовой парадигмы, предполагают в качестве объекта один и тот же элемент — субъективное гражданское право. Каково же его место в каждой из них?

В первом случае субъективное гражданское право выступает в качестве «объекта легального посягательства». Данная ролевая модель структурного элемента юридической конструкции представляется фундаментальной для всех кратических практик, реализованных в условиях исторического периода существования человеческой цивилизации. Любое властное полномочие основано на необходимости умаления гражданского права некоего субъекта. Контраргументом подобной гипотезы выступают случаи наделения субъекта в результате реализации кратической практики имущественными правами (дарование королем поместья феодалу в Средневековье или предоставление жилого помещения малоимущему гражданину по договору социального найма в современной России). В то же время, нельзя не отметить, что любые рассмотренные имущественные манипуляции не являются первичными в контексте общего благосостояния государства и личности: они лишь используют имеющиеся материальные блага, перераспределяют их внутри общества, в чем и проявляется одна из сторон регулятивной функции права, как инструмента кратической практики. Оно не способно создать новое экономическое благо в формате известных на сегодняшний день хозяйственных систем, но лишь направить его правовую и фактическую судьбу в русло, определяемое властной волей. Изменяется вектор перераспределения благ, так как при умалении субъективного гражданского права гражданина ради публичных интересов посягательству подвергаются права частного субъекта, а в случае наделения его имуществом — права публичного образования (даже если оно включает в себя лишь единоличного правителя). Использование же термина объект легального посягательства позволяет провести четкую границу с ситуацией нелегального посягательства на субъективное гражданское право гражданина, которая находит более чем полное отражение в нормативно-правовых актах уголовного законодательства. Достойно отдельного рассмотрения и то, что в результате применения в рамках статьи 16.1 ГК РФ гражданско-правового механизма устранения последствий реализации публичного интереса возникает невиданный прежде и немыслимый для классического правового мышления парадокс: феномен дублированного регулирования. Известно, существует множество теорий возникновения государства и права, объясняющих также природу этих явлений, но каждая из подобных систем научного знания, при условии признания факта существования государства и права, в своей общей части может быть сведена к выводу о том, что некоторая доля личной правосубъектности гражданина делегируется государству (даже теологическая теория, для которой естественной и органической частью являются священные тексты, повествующие о сотворении человека Богом «по образу и подобию своему», а значит наделяющие человека хотя бы минимальной правосубъектностью в формате вселенской парадигмы закона). В делегировании же правосубъектности в рассматриваемом случае изначально заложен риск несоответствия частных интересов публичным. Факт наступления такой ситуации не является фальсифицирующим для идеи государственной власти и права. Отсюда можно заключить, что для классического правового мышления умаление субъективного гражданского права во имя публичных интересов не требует ликвидации последствий. А значит введение в нормативное тело ГК РФ статьи 16.1 является, с этой точки зрения, повторным регулированием уже упорядоченных законом правоотношений.

Сегодня, однако, уместно говорить о том, что с начала XX века классическая правовая мысль переживает состояние кризиса. Причиной его стало, возможно, несоответствие потребностей и ожиданий социума в целом и отдельных его страт, а также индивидов от применения концепции права как социального регулятора объективной экономической, политической и исторической реальности. Безусловно, период потрясений в начале упомянутого столетия пережили все социальные институты, особенно в России, но по праву, особенно частному, он ударил тяжелее всего. Быстрая смена общественно-экономических формаций вызвала и скоротечную смену гражданского законодательства. В этом контексте современный носитель российской правовой культуры утратил значительную часть аксиологических матриц, характерных для частного права, среди которых и единичная ценность субъективного гражданского права. Годы приоритета общественного над личным оставили свой след и на законодателе, и на правоприменителе и на гражданине. Отсюда происходит значительная аберрация понимания назначения конкретных гражданско-правовых механизмов, при том, что учитывая рассмотренную выше двухзвенную структуру взаимодействия публично-правовых и частноправовых конструкций, направленных на реализацию юридического и экономического интереса каждого из субъектов, можно говорить о ее значительных перспективах, высоком законодательном и экономическом потенциале регулирования. Он заключается в возможности реализации более социально-адаптированной модели регуляции. Основой для нее служит признание за субъективным частным правом гражданина более высоких по значению, в сравнении текущими, аксиологических характеристик. Ключевым же (и пока что не реализованном в рамках отечественного законодательства на должном уровне) принципом является установление для рассматриваемых отношений жесткой и обеспеченной связи: умаление субъективного гражданского права в рамках реализации публичного интереса должно неотвратимо влечь за собой применение, при соблюдении установленных условий, механизмов компенсации. В таком случае взаимодействие гражданина и государства выходит на совершенно иной цивилизационный уровень — глубокой интеракции. Любой социальный регулятор нуждается в корректировке даже базовых принципов, в этом залог его исторического выживания. Наивно полагать, что создание только механизмов учета мнения граждан и всеобщего избирательного права способно реализовать задачу достижения гражданского общества и правового государства. Данные состояния могут быть развиты в государстве лишь при наличии устойчивого диалога с гражданами по наиболее острым социальным вопросам — проблемам собственности и имущества. Декларирование или даже реализация политических прав все равно остаются инструментом формирования прежде всего публичного интереса. Человек же представляет собой индивидуальность, и нет лучшего способа уважать ее, чем признавать и защищать частный интерес.

Литература:

  1. Гражданский кодекс Российской Федерации от 26.01.1996 N 14-ФЗ // СПС КонсультантПлюс
  2. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 г. № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс»
Основные термины (генерируются автоматически): субъективного гражданского права, гражданского законодательства, ГК РФ, субъективное гражданское право, умаление субъективного гражданского, реализации публичного интереса, гражданского права гражданина, частного права, умаления гражданского права, место субъективного гражданского, кратической практики, Пленума Верховного Суда, взаимодействие гражданина, нормы гражданского законодательства, ценность субъективного гражданского, отечественного гражданского законодательства, классического правового мышления, позиций гражданского законодательства, гражданское право гражданина, права публичного образования.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос