Интерес к народной демонологии — одна из характерных черт русского романтизма 1820–1830-х годов. Обращение к фольклору позволяло писателям искать национальную самобытность и показывать мир таинственный и иррациональный. Один из первых, кто стал разбирать демонологические сюжеты в русской прозе, был Орест Михайлович Сомов. Его «Малороссийские были и небылицы» (1833 г.) стали важным этапом на пути от этнографических записей фольклора к его литературной обработке. Несмотря на это, творчество Сомова исследовано неравномерно: ещё при жизни писателя его проза оставалась в тени «гоголевской» славы, а впоследствии долгое время оставалась на периферии исследовательского внимания [3, с. 5].

Цель статьи — выявить, как образ фольклорной ведьмы трансформируется в повести О. М. Сомова «Киевские ведьмы». Для этого решаются следующие задачи: определить фольклорную основу образа, проанализировать Катрусю как центральный женский образ с трагическим двоедушием, рассмотреть Ланцюжиху как воплощение стереотипной, «канонической» ведьмы.

В народных представлениях славян ведьма — это не просто образ «злой женщины»: это фигура сложная и многоликая, в которой соединяются архаические верования о двойственной природе человека, о границе между мирами и о страхе перед женским началом.

Центральное понятие, без которого нельзя описать ведьму, — двоедушие. В славянской мифологии двоедушник совмещает в себе две души: человеческую и демоническую [2, с. 230]. В дневное время двоедушник ничем не отличается от обычного человека, однако с наступлением ночи он засыпает, и его демоническая душа покидает его тело. Важно, что разрушительный мотив в действиях такой души не зависит от личной воли её обладателя, двоедушник часто не помнит, что делал ночью [2, с. 235].

В отличие от двоедушника, который мог быть любого пола, ведьма — это исключительно женщина. В традиционной культуре женское начало связывалось с природной стихией, тайным знанием и с угрозой патриархальному порядку. Ведьма внешне не отличается от других женщин, но вредит тайно: насылает болезни, отнимет молоко у коров, портит урожай [2, с. 236–238]. Именно эта внешняя неотличимость и неизвестность делает ведьму страшной. Это создаёт напряжение, которое Сомов использует в «Киевских ведьмах»: Катруся днём — любящая жена, а ночью — чародейка.

Один из самых устойчивых мотивов — ночные полёты ведьм на шабаш. Традиционным местом сбора нечистой силы считалась Лысая гора, что использует Сомов в своей повести. Ведьмы отправлялись туда на метле, кочерге или в ступе, заметая след помелом. Перед полётом они натирались специальной мазью. На шабаше ведьмы пировали, танцевали и веселились, также считалось, что шабаш особо активен в купальскую ночь.

Сомов перерабатывает этот образ, переводя его в план литературного психологизма.

Катруся обладает сложным характером, она героиня с мучительным внутренним раздвоением [4, с. 50]. Именно через неё Сомов с наибольшей полнотой раскрывает столкновение человеческого и демонического начал.

Сюжет начинается с представления украинского казака Федора Блискавки, который полюбил Катрусю вопреки дурной молве. Слухи прямо указывали на колдовскую природу её семьи [1, с. 11].

Несмотря на предостережения, Федор вступает в брак с Катрусей. Изначально их союз кажется идиллическим, однако автор вплетает в повествование тонкие психологические нюансы, сигнализирующие о надвигающейся катастрофе: Катруся «вдруг иногда становилась грустна», она что-то утаивает от мужа, а ближе к концу месяца Фёдор «с наступлением ночи всегда замечал в жене своей необыкновенное беспокойство» [1, с. 13]. Это нарастание драматического напряжения характерно для романтизма, где за фасадом благополучия неизбежно скрывается разоблачающая тайна.

Кульминация приближается, когда Федор обнаруживает связку трав и становится свидетелем ночного ритуала жены: Катруся ночью «развела в печи огонь, как поставила на уголья горшок с водою, как начала в него бросать какие-то снадобья, приговаривая вполголоса странные, дикие для слуха слова». Детали колдовского обряда достоверно отражают фольклорные представления о магии. После того как Катруся «поспешно натёрлась какой-то мазью и улетела в трубу», Федор повторил ее действия, чтобы отправиться вслед за ней [1, с. 15].

Сцена шабаша на Лысой горе — это кульминация рассказа. Сомов разворачивает перед читателем грандиозную картину хаоса, населённую десятками фольклорных персонажей. [1, с. 19]. Они веселятся, танцуют и пьют. Ключевой момент — реакция Катруси на обнаружение мужа нечистью. Она не выдает его, а скрывает за намиткой и отправляет домой [1, с. 22]. Этот поступок раскрывает истинную суть Катруси: несмотря на принадлежность к потустороннему миру, она действует как преданная супруга, использующая магические силы не только для зла, но ради спасения любимого.

Эпизод, в котором Фёдор подглядывает за своей женой и отправляется за ней в иной мир восходит к универсальной фольклорной модели: запрет — нарушение — переход. Это сближает повесть с сюжетом народной сказки «Царевна-лягушка».

Кульминация трагедии происходит на утро следующего дня. В глубокой скорби Катруся признаётся супругу во всём: мать «неволей отвела её на шабаш, неволей обрекла в ведьмы и вымучила страшную клятву» [1, с. 23]. Теперь по этой клятве Катруся должна убить Фёдора [1, с. 23]. В этот момент окончательно раскрывается центральная идея произведения: Катруся — вынужденная ведьма, которая стала заложницей материнского проклятия. Её искренние чувства к мужу вступают в смертельное противоречие с колдовским долгом.

Финал повести подчёркнуто мрачен. Фёдор был похоронен. Затем идёт молва, что Катрусю сожгли сами ведьмы за то, что она решила отступиться от кагала и уйти в монастырь. Сама Старая Ланцюжиха «первая подожгла костёр» [1, с. 25]. Гибель героини от рук собственных сестер по нечистому цеху становится финальным штрихом трагедии: она пыталась вырваться из демонического круга, но мир тьмы не позволил ей уйти. Примечательно, что после этих событий Лысая гора якобы «просветлела», оставшись без ведьм [1, с. 26].

Ещё примечательна сама мать Катруси, Старая Ланцюжиха, она становится тем самым образом «стереотипной» ведьмы. Она подлинное зло: воплощает в себе классическую фольклорную ведьму без какой-либо романтической амбивалентности. Она не колеблется, не страдает, не вызывает сочувствия. Её образ почти не подвергся авторской переработке, он остался в рамках народного канона. Ланцюжиха — зло без рефлексии, а Катруся — зло с рефлексией, и именно это и создаёт драматическое напряжение: столкновение не просто двух персонажей, а двух типов отношения к демоническому. Катруся пытается вырваться из мира нечисти, а Ланцюжиха удерживает её в нём любой ценой.

Проведённый анализ позволяет сделать следующие выводы. В повести О. Сомова «Киевские ведьмы» фольклорный образ ведьмы проходит через двойную трансформацию. С одной стороны, сохраняется верность народным обычаям, с другой стороны Сомов переводит этот материал в план литературного психологизма, создавая два типа демонического: Катрусю с её трагическим двоедушием и Ланцюжиху как каноничную ведьму. Таким образом, Сомов не просто фиксирует фольклорный материал, а перерабатывает и переосмысляет его, что позволяет рассматривать его произведения как важный этап на пути к гоголевской демонологии, где персонаж уже полностью становится средством художественного обобщения.

Литература:

1. Сомов, О. М. Киевские ведьмы [1833] / Орест Сомов — Москва: Эксмо, 2025. — 11–26 с.
2. Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. — М.: Индрик, 2000. — 230–246 с.
3. Петрунина, Н. Н. Орест Сомов и его проза / Н. Н. Петрунина // Были и небылицы: Избранные рассказы и повести / О. М. Сомов; [сост., авт. послесл. и примеч. Н. Н. Петрунина; ил. Е. Дробязина]. — Москва: Советская Россия, 1984. — С. 3–20.
4. Тиманова, О. Т. Мифологические персонажи восточнославянского фольклора и особенности их воплощения в «Малороссийских былях и небылицах» О. М. Сомова / О. Т. Тиманова // Общество. Среда. Развитие. — 2007. — № 3. — С. 44–58.