Библиографическое описание:

Емельянчик Т. А. Способы языковой реализации оппозиции «звук-тишина» в поэтических текстах М.Волошина // Молодой ученый. — 2012. — №11. — С. 262-266.

Рассматриваются особенности репрезентации членов оппозиции «звук-тишина» в поэтических текстах М.Волошина; устанавливается их структурирующая функция и аксиологическая значимость в стихотворениях поэта.


На протяжении многих веков гуманитарная исследовательская мысль «уподоблялась маятнику, раскачивающемуся то в сторону всепоглощающего и многополюсного синкретизма, то в сторону бинаризма, антиномического типа рассуждений» [8, с. 26]. Неослабевающий интерес исследователей к такой проблеме, как синкретичность восприятия и отражения действительности объясняется усилением антропоцентрических тенденций в современной лингвистике. Эта особенность наиболее ярко проявляется в индивидуально-авторском мировосприятии. При этом наибольшей аксиологической значимостью обладают стержневые, структурирующие для авторского мировосприятия компоненты. Чаще всего такие компоненты представлены бинарными оппозициями, которые, по определению В.П.Руднева, с одной стороны, являются универсальным средством познания мира, с другой стороны, свидетельствуют о его бесконечности и непознаваемости. Известно, что «уже первобытный человек пытался упорядочить окружающий мир, категоризуя его с помощью множества бинарных оппозиций: жизнь – смерть, небо – земля, солнце – луна и т.п.» [8, с. 21]. В современном мире, по мнению В.П.Руднева, невозможность понимания мира до конца также «компенсируется бинарной дополнительностью точек зрения на мир» [7, с. 243]. Эти оппозиции в поэтическом мире образуют систему смысловых пар, в которых первый член маркирован положительно, второй – отрирцательно, ср.: светлый-темный, большой-малый, горячий-холодный и т.д. В авторских контекстах такие бинарные оппозиции обрастают «дополнительными противопоставлениями и сопоставлениями, делающими созидаемую художником картину мира богаче и многообразнее» [8, с. 23]. Среди соответствующих структурных парадигм «особое значение имеет оппозиция «звук-тишина» [6, с. 79], поскольку ее семантика связана с коммуникацией – важнейшей сферой человеческой жизни. Звучание, по мнению Н.А Мишанкиной, «позволяет человеку проследить динамику изменений мира, а с этим напрямую связан уровень биологической и социальной адаптации. Принципиально важное значение имеет восприятие звучания для развития психической и когнитивной сферы человека…» [5, с. 165]. Кроме того, и звучание и тишина есть категории сакральные. Так, звучание нераздельно связано с хвалой Всевышнему. Тишина и молчание свидетельствуют о послушании Высшей воле и имеют глубочайшие корни в христианстве: опыт «внутренней тишины», в истоках которой находится традиция священнобезмолвия, аскетического молчальничества, исиахизма. Тишина и молчание оберегают человека и входят «в правила, регламентирующие его поведение в чрезвычайных и торжественных ситуациях» [1, с. 431]. Все вышесказанное свидетельствует о неоспоримой значимости оппозиции «звук – тишина».

В данной статье указанная оппозиция рассматривается на материале поэтического творчества М.Волошина, который как поэт-символист имел огромный талант в создании утонченных природных картин, был чуток к звуковой стороне жизни мира. «Быть символистом, – писал Волошин, – значит в обыденном явлении жизни провидеть вечное, провидеть одно из проявлений музыкальной гармонии мира…» [3, с. 445-446].

Так, музыкальная гармония, музыкальное звучание в поэзии М.Волошина, могут осмысляться как обладающие способностью объединить внешний, физический мир и внутренний, ментальный, когда особое состояние души репрезентируется через музыкальные образы. Ср.: «Как звонкий звук трубы, разнесшись по лесам, // Разбудит в тишине ряд откликов далеких, // Так и в моей душе, в ответ твоим стихам // Родилось много чувств…» (II, 339)·, «Есть люди на свете: их нервы как струны – // Едва прикоснешься – рождается звук. // И каждый поступок, неловкое слово // Для них уже служит источником мук…» (II, 322), «…В озерах памяти моей // Опять гудит подводный Китеж, // И легкий шелест дальних слов // Певуч, как гул колоколов…» (I, 72). В данных примерах поэт использует сравнительные обороты, подчеркивающие особенность в характере восприятия звучания, а не в самом звучании как таковом. Таким способом достигается эффект нарушения автоматизации восприятия и сосредоточения на данном аспекте действительности.

При этом, если подойти к звучанию с объективной точки зрения, то можно прийти к выводу, что оно реализуется как «динамический (протекающий во времени) признак какого-либо объекта или явления. Но факты языка показывают, что данный признак давно осмысляется как самостоятельная сущность. Человеческое сознание абстрагировало, «оторвало» его от предмета, явления» [5, с. 164]. Эта особенность получает непосредственную отраженность в поэтических текстах М.Волошина, где «оторванность» звучания от предмета эстетически акцентируется, переосмысливается метонимически. Ср.: «…Гимн весенний над ним из окошка звенел, // кто-то бледный над ним наклонялся и пел, // А вокруг становилось темнее…» (II, 449), «Весь день звучали сверху струны // И гуды стерегущих птиц…» (I, 239), «…Я долго стоял и глядел на него [на бюст Мопассана. – Т.Е.]… // Далекие звуки рыдали…» (II, 384).

В поэтических текстах М.Волошина агентивность звучания наделяет его (звучание) свойствами мощной преобразующей силы. Ср.: «Звучанье солнц из глубины веков». (II, 581), « …И в пространство величаво, // Властной музыкой звуча, // Распростерлись три луча, // Как венец…» (I, 22), «…А весна в ответ на это // …Обдала дыханьем ночи, // …Звучным пеньем соловьев. // И навстречу этим звукам // Задышала грудь сильней, // Лед растаял, и забилось // Сердце громче и полней…» (I, 315). Интересен и тот факт, что звук порождает изменения в обонятельном ощущении, со звучанием непосредственно связана реализация определенной обонятельной информации в вышеприведенных текстах: «обдала дыханьем ночи», «задышала грудь сильней». Данные языковые парадигмы дают возможность подчеркнуть синкретичность человеческого восприятия, зависимость ощущений различной природы друг от друга.

В этой связи следует отметить, что звук может осмысляться «как явление (слуховое), которое может быть охарактеризовано метафорически через лексику других сфер восприятия» [5, с. 166]. Таким образом, одним из средств преодоления дискретности картины мира выступает метафора, которая у М.Волошина «обладает универсальностью … и предельной многозначностью» [9, с. 172]. Ср.: «…И ветры – сторожа покинутой земли - // Кричат в смятении, и моря вопль напевный // Теперь растет вдали…» (I, 102), «Вещий крик осеннего ветра в поле. // Завернувшись в складки одежды темной, // Стонет бурный вечер в тоске бездомной, // Стонет от боли…» (I, 98). В данных примерах создается эффект близости мира человека и мира природы, объединенных родственными, подобными звуками. И это вполне объяснимо, так как метафоричность в творчестве М.Волошина служит средством «проникновения в высшую реальность» [9, с. 115]. Кроме того, наряду с метафорой в поэтических текстах художника слова широко используются сравнения, которые, как отмечает Н.Д.Арутюнова, являются «развернутыми метафорами» [2, с. 605]. При этом звучание природных объектов в текстах поэта реализуется через цепочки последовательных уподоблений, посредством которых создается эффект акустического единства в многообразии. Ср.: «…Он [вихрь – Т.Е.] ревет внизу в ущелье, // Будто стонет там во мгле, // А в лесу трещат деревья…» (II, 148), «…Кто-то вздрогнул в этом мире. // Щебет птиц. Далекий ключ. // Как струна на чьей-то лире // зазвенел по ветке луч…» (I, 65), «…Во сне, // Как тяжело больной, вздыхало море, // Ворочаясь со стоном… (II, 367), «…Под быстрым градом звонких льдин // Стучат на крышах черепицы, // И ветки сизые маслин // В испуге бьют крылом, как птицы…» (I, 162). Как видно из приведенных примеров, метафора и сравнение усиливают друг друга, создавая ощущение восприятия не обыденного, а глубоко переживаемого.

Подобная глубина восприятия поэтом окружающего мира стала одной из составляющих антропоморфизма звучаний природы в творчестве М.Волошина. Ср.: «…Между мхом и травою мохнатою // Ключ лепечет невнятно…» (I, 26), «…Я внимаю, склоняясь на песок, // Кликам ветра и голосу моря…» (I, 35), «…Это осень, // Далей просинь, // Гулы сосен, // Веток свист…» (I, 100). Это явление привлекает внимание ученых, которые отмечают, что «при оценке звучания сферы неодушевленного ярко проявляется такая черта человеческого мышления, как антропоморфизм – представление объектов мира в терминах человека» [цит. по: 6, с. 82]. При этом природные объекты осмысливаются как «изоморфные человеку в аспекте эмоциональном», и следовательно, как «способные вступать в коммуникацию с ним» [цит. по: 6, с. 82] Отметим, что в приведенных примерах лексемы, обозначающие звучание (лепетать, клик, голос, гул), относятся именно к сфере коммуникации. Таким способом на уровне звучания неоднократно проявляется близость двух миров – мира человека и мира природы.

Но в каждом из этих миров характер звучания может быть разным. Так, особое сочетание слитности и раздельности звуков в поэзии М.Волошина создает принцип единства в многообразии. С одной стороны, присутствует однородное, слитное, обволакивающее звучание, репрезентируемое лексемами «шуршать», «шелест», «шелестить», с другой – имеют место и звуки отдельные, четкие. Ср.: «Костер мой догорал на берегу пустыни. // Шуршали шелесты струистого стекла. // И горькая душа тоскующей полыни // В истомой мгле качалась и текла…» (I, 88), «…В дождь Париж расцветает, // Точно серая роза… // Шелестит, опьяняет // Влажной лаской наркоза…» (I, 23), «…А голос твой, стихом играя, // Сверкает, плавно напрягая // Упругий и звенящий звук… // Но в нем живет ни рокот лиры, // А пенье стали, свист рапиры…» (I, 196), «…Лязг оркестра; свист и стук. // Точно каждый озабочен // Заглушить позорный звук // Мокро хлещущих пощечин…» (I, 31). Растворенность, мягкость, однородность звучания в первых двух примерах актуализируется через лексемы «струистый», «стекло», «качалась», «текла», «опьяняет», «лаской», «наркоза», индуцирующие в сознании читателя образ плавного и бесконечного ритма жизни и ощущение полного погружения в это пространство. В то время как два последних примера интересны именно акцентуализацией четкости, раздельности звучания. Здесь звук характеризуется непосредственно через его признаки: «упругий», «звенящий», а также передается с помощью лексем «лязг», «свист», «стук».

Подобные характеристики звуков подчеркивают способность человека воспринимать звучание всем своим существом, что свидетельствует о надфизиологической природе данного явления. Вместе с тем, звучание может обладать и способностью властвовать над человеком. Ср.: «…Так часто ночью, в тишине, // Родится странный звук пугливо, // Трепещет долго в тьме ночной, // Дрожит, чуть слышно, замирая, // И сердце странною тоской // Невольно сжаться заставляя…» (II, 323), «…Зовет и манит звук прибоя // Куда-то ввысь, куда-то вдаль, // И всюду тихая печаль // Разлита в мире надо мною». (II, 278). В данных примерах восприятие определяет состояние человека, делая невозможным его одиночество. В этой связи необходимо выявить саму суть реакции на звучание, которое органически связано с восприятием. Такая реакция в поэтических текстах М.Волошина может быть выражена в особой вибрации, репрезентируемой лексемами замерла, замирая, замирающие. Ср.: «Прозрачна тихая волна, // Как будто замерла она…» (I, 328), «…И лишь изредка птица ночная // Застонет в трущобе лесной // И долго звучит, замирая, // Ее голос в прохладе ночной…» (I, 184), «…Чую сердца прерывный звук // И во влажном степей дыханьи // Жарких губ и знакомых рук // Замирающие касанья…» (I, 138). Обратим внимание, что вышеназванные лексемы относятся к разным субъектам, но во всех случаях в их семантике происходит актуализация значения напряженности, вибрации. Все это уже связано со вторым членом рассматриваемой оппозиции, а именно с лексемой «тишина».

Переходя к рассмотрению второго компонента исследуемой парадигмы – «тишины», необходимо отметить некоторое сходство его реализации с воплощением уже рассмотренного выше компонента «звук». Во-первых, компонент «тишина» в большинстве случаев также характеризуется явно выраженной положительной оценкой. Ср.: «…Мне жаль только этот таинственный мир // Забытого ныне искусства. // Прохладу и сумрак старинных церквей, // Проникнутых тихой любовью…» (II, 379), «…Но звездой сияет // …Мне твой образ милый // Тихо и спокойно». (II, 354). Во-вторых, тишина осмысляется не как полное отсутствие звуков, а как нечто существующее, тесно связанное с миром. Ср.: «…Я познал сегодня ночью новый // Грех… И строже стала тишина – // Тишина души в провалах сна…» (I, 149), «…Уже толпа по улицам редела, // Над спящим городом ложилась тишина, // Одиннадцать часов раздельно прогудело, // У берега чуть плескалась волна, // Вдали по улице коляска прокатила…» (I, 245). Обратим внимание, что тишина, как показывают приведенные выше примеры, может «осмысляться как нечто», существующее не только глубоко внутри, но и снаружи, вокруг, как воздух. В обоих случаях «тишина – это именно «нечто», а не отсутствие чего-то» [6, с. 86]. Данное представление в общечеловеческой культуре воспринимается как состояние, естественное для религиозного сознания, которое не приемлет идею абсолютной пустоты, т.е. оторванности от Бога, ибо такая оторванность есть смерть.

Поэтому вполне объяснимо в поэтических текстах М.Волошина осмысление категорий звука и тишины как вечно сменяющих друг друга, заключенных в стабильный гармоничный цикл. Ср.: «…Сменяя тишину веселым звоном пира, // Проходишь ты, смеясь, средь перьев и мечей, // Средь скорбно-умных лиц и блещущих речей // Шутов Веласкеса и дураков Шекспира…» (I, 177), «…Средь земных безлюдий // Тишина гудит // Грохотом орудий, // Топотом копыт…» (I, 225).

Но сфера тишины и сфера звучания могут иметь и ярко выраженную границу, что приводит к противоречивому сосуществованию звука и тишины. Способность звука нарушать тишину достигается посредством соответствующего построения поэтического текста. Ср.: «…Все замерло, молчит. // Но это тишина пред близкою грозою. // Чу! вот он! Первый вихрь безудержно летит…» (II, 321), «…И тени шевелятся, тянутся вверх, // Как длинные черные руки, // И вдруг раздвигают покров тишины // Органа могучие звуки…» (II, 380). В данных примерах наличие побудительных предложений, а также использование конструкции со словом «вдруг» способствуют репрезентации звука как явления неожиданного, нарушающего покой и порядок.

Из вышеприведенных примеров следует, что и тишина может осмысляться как мощная активная сила, оказывающая сильнейшее воздействие на человека. При этом особый эстетический эффект достигается при объединении в едином контексте лексем, отмеченных отрицательной и положительной оценками. Данное объединение лексем способствует возникновению в поэтических контекстах аксиологической неоднозначности, которая индуцирует в сознании человека ощущение священного трепета и тайны. Ср.: «…И я трепещу от дуновений радости и ужаса… // Я вся тайна. Я вся ужас. Я вся тишина. // Я молчание». (II, 392), «…Так и хочется все мне // Крикнуть имя Клементины // В этой мертвой тишине…» (II, 260), «…А сам я летал, как летучая мышь, // Беззвучно крылом рассекая // Недвижимый воздух – и мертвая тишь // Меня подавляла, пугая…» (II, 331), «…Все так прекрасно вокруг, // Мир весь заснул в тишине. // Но отчего же, мой друг, // Грустно и горько так мне?..» (II, 201).

Подобной тайной, неким скрытым, глубинным смыслом в эстетической системе поэта можно охарактеризовать беззвучные действия. Ср.: «…И тихо мне голос какой-то шептал: // «Не верь, о, безумец, морской тишине – // Коварная буря таится во мгле…» (II, 233), «…Без мыслей, без дела, без дум, без волненья // По тихому морю спокойно плыву». (II, 308), «…Струистым бередя веслом // Узоры зыбкого молчанья, // Беззвучно оплыви кругом // Сторожевые изваянья…» (I, 168).

В поэтическом мире М.Волошина тишина как стабильное состояние осмысляется и в онтологической соотнесенности с фундаментальными ценностями бытия, с важнейшими аксиологическими категориями. Данное осмысление находит непосредственное отражение в контекстах, в которых представлены сочетания лексем, номинирующих отсутствие звука с лексемами, имеющими в структуре значения богатые комплексы культурных ассоциаций положительной эмоциональной направленности. Ср.: «Казалось, тишиною // И чудной негой ночь была полна…» (II, 200), «Вечер. Меркнет. Воздух ясен. // Тишь как ночью. И в просторе // Нет ни шороха, ни звука. // Как стекло, спокойно море…» (II, 277), «…Мелькнут виденья прежних дней – // Мелькнут и прочь уходят тайно, // Как трепет жизни молодой, // Как тихий звук во тьме ночной…» (II, 533).

Кроме того, особый интерес представляет и аксиологически значимый механизм осмысления отсутствия звуков как категории ментальной, как состояния, присущего внутреннему миру человека. Ср.: «…Но силы бодрые копились в тишине // И первого толчка для выхода лишь ждали…» (II, 268), «Во мне утренняя тишь девушки. // Во мне молчанье непробужденной природы…» (II, 392), «…Усталая от ужаса душа // Все вынесла бы – только не молчанье…» (I, 367).

Итак, на основании проведенных наблюдений можно сделать вывод о том, что между членами исследуемой оппозиции «звук – тишина» существует непрерывное взаимодействие, которое достигается с помощью использования средств выражения, принадлежащих к различным языковым уровням. Так, например, лексические единицы, относящиеся к сфере звучания и тишины, благодаря яркой метафоризации в поэтических текстах М.Волошина служат способом сближения мира природы и мира человека, что входит в число важнейших аксиологических ценностей. При этом – на уровне построения поэтического текста – синтаксические конструкции со значением чередования свидетельствуют об осмыслении звука и тишины как категорий, вечно сменяющих друг друга, заключенных в гармоничный цикл. Употребление же конструкций с междометиями, наречиями образа действия, а также побудительными предложениями способствует созданию дисгармонии между членами исследуемой оппозиции.


Литература:

  1. Арутюнова Н.Д. Феномен молчания // Язык о языке. М.: «Языки русской культуры», 2000.

  2. Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М.: «Языки русской культуры», 1999.

  3. Волошин М.А. Лики творчества. Л., 1989.

  4. Волошин М.А. Собрание сочинений. Т.1. Стихотворения и поэмы 1899-1926 гг. М., 2003; Т.2. Стихотворения и поэмы 1891-1931 гг. М., 2004.

  5. Мишанкина Н.А. Метафорические модели звучания // Картины русского мира: аксиология в языке и тексте. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2005.

  6. Овчинникова Л.О. Оппозиция «звук - тишина» в картине мира Ю.Н.Куранова // Семантические процессы в языке и речи. Калининград: Изд-во КГУ, 2007.

  7. Руднев В.П. Словарь культуры XX века. М.: Аграф, 1999.

  8. Сухомлинова Ю.А. Бинарные оппозиции в творчестве Андрея Платонова. Дис. … канд. филол. наук. Самара, 2005.

  9. Таран С.В. Функциональная роль минералогической лексики в идиостиле М.Волошина. Дис. … канд. филол. наук. Калининград, 2005.

· В круглых скобках после цитат стихотворений М.Волошина римской и арабской цифрами обозначены соответственно том и страница указанного в библиографии собрания сочинений поэта.


Основные термины (генерируются автоматически): поэтических текстах М.Волошина, поэтических текстах М.Волошина, мира человека, мира человека, мира природы, мира природы, друг друга, друг друга, поэтических текстах художника, поэтических текстах художника, построения поэтического текста, построения поэтического текста, текстах М.Волошина агентивность, текстах М.Волошина агентивность, творчестве М.Волошина, творчестве М.Волошина, оппозиции «звук-тишина», оппозиции «звук-тишина», текстах М.Волошина осмысление, текстах М.Волошина осмысление.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос