Автор:

Рубрика: Филология

Опубликовано в Молодой учёный №13 (147) март 2017 г.

Дата публикации: 31.03.2017

Статья просмотрена: 60 раз

Библиографическое описание:

Нишанов Я. И. Маргинальное пространство как знак пути «поколения сороколетних» в романе В. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени» // Молодой ученый. — 2017. — №13. — С. 705-709. — URL https://moluch.ru/archive/147/40994/ (дата обращения: 19.04.2018).



Статья посвящена произведению Маканина В.С. «Андеграунд, или Герой нашего времени», вышедший в свет 1999 году он был замечен критикой, но быстро ушел в тень, не выдержал конкуренции в потоке книг, издательских проектов Росси, шагнувшей в новое тысячелетие.

Но маканинская проза остается частью литературного процесса, литературного периода изучения, т. е. нуждается в научном осмыслении.

Организация художественного пространство в повествовании осуществляется через образы, именно они являются наиболее значительной частью романного пространства.

Ключевые слова: конкуренция, издательских проектов, научном осмыслении, образы, романного пространства

Как известно, когда-то В. Маканин принадлежал поколению «сорокалетних». Так называли в советские времена писателей, которые пришли после шестидесятников и которые «растворили пылкий шестидесятнический пафос в застойных буднях». Сегодня Владимир Семенович — живой классик отечественной словесности. Его творчество отмечено Букеровской премией (1992), премией «Нового мира» (1995), Пушкинской премией фонда Генфера (1998), фонда журнала «Знамя» (1998, 2000), Государственной премией РФ (1999). В последние годы интерес к творчеству писателя, как и к литературному наследию многих писателей его поколения, заметно снизился, на первый план литературной жизни вышла другая проза, способная эпатировать читателя в эпоху новых ценностей и парадигм. Но маканинская проза остается частью литературного процесса, литературного периода, который еще не стал объектом последовательного изучения, т. е. нуждается в научном осмыслении. В первую очередь это относится к роману «Андеграунд, или Герой нашего времени». Вышедший в свет в 1999 году, он был замечен критикой, но быстро ушел в тень, не выдержал конкуренции в потоке новых книг, издательских проектов России, шагнувшей в новое тысячелетие.

Роман «Андеграунд, или Герой нашего времени» органично вписывается в художественный мир В. Маканина и может даже считаться неким продолжением более ранних повествований о судьбе человека, близкого самому писателю поколения (примером такого повествования может быть известная повесть Маканина «Один и одна»). С первых же страниц роман Маканина производит впечатление сочинения особо значимого (по крайней мере — для автора), подводящего смысловую черту под многолетними «поисками абсолюта», итогового в самом точном смысле слова. Кроме того, центральный герой этого романа имеет отношение к литературному творчеству («когда-то пишущий человек»), а его брат — «некогда гениальный художник».

Семантическая нагруженность обстоятельств места и времени заявляется в этом произведении Маканина весьма настойчиво. Герой — тот, кто обретает себя «здесь и сейчас», в «нашем времени» и «подполье». Практически все цитаты и параллели связаны с литературным образом пространства и времени — и все они опосредованы Лермонтовым, главным источником литературных переживаний Маканина. Критик С.М. Одинцова по этому поводу напишет: «Название настраивает читателя на ассоциации с лермонтовским произведением. Человек андеграунда, как и герой Лермонтова, «лишний», хотя время, обстоятельства и причины тут иные. Кроме таланта быть самим собой, хранить духовное пространство своего «я», У Петровича ничего нет. Он лишний в социальном и общественном смыслах, но для самой сокровенной сути жизни необходим» [3, с. 122]. Организация художественного пространства в повествовании осуществляется через образы бесконечных петлей подземелий, сточных канав и, прежде всего через образ коридоров. Несмотря на то, что герой характеризует коридоры как «обычные проходы по этажам» [1, с. 33], именно они являются наиболее значительной частью романного пространства, ведущим символом романа, коридорный образ «разрастается», по характеристике самого Петровича, «до всеобщего, земного распорядка».

Пространство коридора принадлежит каждому и никому; в нем одновременно актуализируется семантика соединения и разделения. Петрович — постоянный житель этого пространства. Он занимает здесь особую позицию, будучи не в состоянии до конца избавиться от общажного коллективного бессознательного, покинуть этот дом — общагу. Герою необходимо осознать свое собственное присутствие в бытии. Он бросил писать, не пытается опубликовать что-либо. Тогда должно существовать нечто, дающее возможность увидеть свое «непризнание не как поражение, не как даже ничью — как победу» [1, с. 436]. Этим «нечто» и стало для героя сторожение, не в бытовом, а в высоком, бытийном смысле. Он — сторож, хранитель памяти об андеграунде, о «зажеванном бытии» общажного люда, о слове. Соответственно и существовать он может лишь «в бесконечном коридоре гигантской российской общаги» [1, с. 203], как в пространстве переходном, «транзитном».

Коридоры, в отличие от отдельных квартир — это пространство, которое не навязывает определенную модель поведения, оно пластично и способно меняться вместе с тем, кто движется сквозь него. Наличие же собственного жилья слишком сильно связано с инерцией повседневности, «самотечностью» жизни, когда уже не пространство подчинено человеку, а наоборот, человек находится во власти стереотипов. Другими словами, это не общажники являются владельцами своих квартир, их жилые метры диктуют им модель поведения. Коридор для «них» — место, где ты на виду и соответственно пытаешься либо показать свою силу, либо быстрее спрятаться, но в целом подчиняешься стандартизированному общажному мышлению.

Сквозной мотив романа — «боль жизни», которую остро переживает Петрович. Боль жизни — в его личном опыте, в исповедях обитателей общежития, в судьбе его брата, залеченного в психушке. Вместе с тем, именно в контексте установленной пространственно-временной парадигмы эта боль обретает смысл, становится основанием для того, чтобы осознавать себя человеком.

Официальный статус главного героя Петровича — общажный сторож, то есть сам он, по сути, является частью общаги, и одновременно он — «коридорный философ — страж, стерегущий как-никак их зажеванное бытие» [1, с. 121]. Двойная перспектива интерпретации существования человека в этом маканинском мире — важная принципиальная установка во взглядах автора и его героев, главная особенность пространственно-временной парадигмы в романе. Более того, мы имеем возможность сказать о том, что в мире Маканиина социальная среда не связывается прямо с доминантой личности, в человеке всегда остается нечто метофизическое, не укладывающееся в причинно-следственные связи.

Пространственные границы героев в романе очерчены не только образами коридоров и комнат. По сути, здесь складывается своеобразная пространственно-временная философия, где «у каждого человека «свой размер жизни, как свой размер пиджака и ботинок», где «жизнь человеку нужна по его собственному размеру!» [1, с. 63]. Кто-то укорачивает ее пьянством, кто-то судорожно укорачивает брюки, доводя себя до инфаркта, как Тетелин. Коридор мыслиться как общая для ряда героев граница, форма, в пределах которой осуществляются сюжеты их жизней.

При переходе этой условной границы для человека ХХ века уже ничего не меняется, поскольку нет мук, которые были свойственны людям прошлого: «Дорожка стала торной. Нам, нынешним, их потуги, а то и мучения умозрительны… Наш человек с чертой на «ты»… Он ходит через черту и назад запросто — как в гости. Как на службу, а потом домой. Туда — сюда» [1, с. 148]. Эти рассуждения применимы ко всему современному, суетному человечеству. Петрович и сам переступает через эту черту, проходит эту условную половицу, убив случайного кавказца на скамейке и стукача Чубисова. Но для него за этим следует некое подобие искупления: «Не скажу Ад — скромненькое типовое Чистилище, которое три месяца кряду обдирало мое «я» вполне соразмерным железным скребком» [1, с. 147].

Больница, психиатрическая клиника обозначается в романе как пространство, синонимичное пространству общаги. Ничего не имеющие в бытийном смысле общажники подчеркнуто агрессивно держатся за быт, за материальный мир. Обитатели психушек так же бережно относятся к остатком своего сознания. Та особенная граница, с которой связаны «потери в душе», в бытии забыта, стерта, а значит, и сами потери для них неощутимы. Но чем меньше они ограждают душу, тем сильнее они оберегают свои кв. метры, свой «кисловатый жилой дух» [1, с. 121], пытаясь сохранить жесткую структурированность окружающего мира. Брат Петровича, некогда гениальный художник Венедикт, также обитает в пространстве коридора. Но в отличие от самого Петровича, его пространство нелинейно: «Он вдруг сообразил, что попал в совершенный мир в очерченной его полноте: метафизику палат, и строго пересекающихся больничных коридоров» [1, с. 30]. Венедикт существует вне времени и даже вне пространства. «Брат словно бы пускал корни в детские годы, продвигаясь туда, как загустевший земляной пласт — в глубокий слой, где глина и уже камень. Там время начиналось. Где-то там подталкивался изначальный первый вагон… И вот уже весь состав тихо содрогался, полз…Из прошлого — к нам, из детства — в нашу нынешнюю жизнь, как скромная попытка: осторожный, ящеричный выполз Времени» [1, с. 116]. Подобная возможность жить одновременно в нескольких временных и пространственных измерениях досталась Венедикту ценой потери «рацио». Залеченный в психушке, он потерял свое «я», потерял настоящее (время) и приобрел Вечность. Венедикт, находящийся на пересечении различных временных и пространственных измерений, олицетворяет собой подсознание общества, в котором заключена память о прошлом и знание о Вечности. Он сознательно отказывается от «рацио» и попадает в подсознание мира, зная о нем теперь все.

С пространством коридоров (хронотопкоридора), по аналогии с психушкой, соотносится пространство тюрьмы. В тюремной камере, «низкой темной нише», точнее полукамере, так как стоять там в рост было нельзя, Петрович провел «великолепную темную ночь в клеточку» и получил «квадратное окно — далеко». В темной камере, как и в очереди, он полз со скоростью «чуткой улитки». «Темное окно» отделяло Петровича от того «далекого мира, что за решеткой». Где-то взошла луна, но ей никак не пробиться сквозь «чернильную тьму». Всматриваясь в «черноту ночи», Петрович искал «свой черный квадрат», уже зная его магию. Как Малевич стоял в очереди до полного растворения, в этом «черном квадрате окна» Петрович нашел свою нирвану: «Сердце не остановилось, но вот, стиснувшись, оно на чуть тормознулось... еще начуть... и как свыше — как спасение — рождалось из ничего чувство останавливающихся минут. Приспоткнувшаяся жизнь. Не сама жизнь, а ее медлительная проза, ее будничная и великая тишиной бытийность. Вот она. Время перестало дергаться: потекло» [1, с. 39].

На пересечении хронотопов и пространств — общаги, психушки, тюрьмы — не случайно возникает образ картины Малевича «Черный квадрат». Более того, в романе мотив картины «Черный квадрат» Малевича является связующим звеном между хронотопом очереди и хронотопомтюремной камеры. Герой романа Петрович стоял в российской очереди, как и Малевич однажды перед написанием своего «Черного квадрата» до полного в ней растворения. Малевич стоял в одной из первых российских очередей, Петрович — в одной из последних. Как будто через десятилетия протянулась эта очередь: Малевич — первый, Петрович — последний. Очередь, по Маканину — это «отсутствие будущего во имя приостановившегося настоящего», «историческая перекличка высокого смирения», перетаптывание, дыхание «в затылок друг другу» [1, с. 34]. Идея очереди «это и есть нирвана одной-единственной (можно черной) краски». «Шажок за шажком, так и быть, стоишь и топчешься, растворенный в людях, ничем не выделен, всеми сокрыт» [ 1, с. 34].

Сложность пространственной архитектоники повествования закрепляется образом метро, которому в романе принадлежит обобщающая роль. Венечка, стоя у выхода в метро, задает свой вопрос людям «насчет времени, пусть дадут отсчет (О Времени как таковом)»: «Который час?». Ответ Маканин никогда не даст «любопытным: вечность». Неслучайно, на наш взгляд, — у входа в метро, рядом с «подземельем», «подпольем», андеграундом. Не случайны в романе размышления героев о парижском метро: «В Париже станции метро так близки, что, глядя в туннельный зев одной станции, ты видишь слабое пятнышко света другой. Видишь под землей. Если угодно, сквозь землю. Это наводит на мысль о перекличке подземелий. О контакте андеграундов. Можно посылать привет. Хотя бы простой энергетический посыл через пространство и время» [1, с. 98]. Главный герой «задумался о перекличке подземелий, глядя в темное жерло туннеля в ожидании метропоезда». По аналогии с этими размышлениями в романе актуализируется связь между разными людьми, их судьбами. При всех неприкаянностях быта, персонажи этого романа имеют возможность избежать личного одиночества, осознают связь друг с другом: «Подземность чувств — не только мое. Душа многих тяготеет сюда, под своды, от дневных глаз подальше» [1, с. 144].

Общага, психушка, тюрьма, метро — пространственные образы-лабиринты, подобные друг другу и в перспективе обобщений соотносимые у Маканина с образами города и страны. Но при всей сигментированности пространства герои романа имеют в своей жизни особую роскошь жить как братья: «Братья встречаются и видят друг друга. Через одно, через два десятилетия, да хоть через полжизни, но братья встречаются — вот правда» [1, с. 53]. Или: «Семейная минута — это как после долгой зимы, как первые липкие кленовые листочки. Долго на них смотреть, конечно, не станешь. Но если минуту-другую...» [1, с. 56]. Герои осознают вечный масштаб своих встреч: «…довели искусство человеческого общения (телефонного, кухонного, в рабочее время, в вагоне поезда) до немыслимой высоты. Разговоры — наши пирамиды. На века» [1, с. 61].

Мотив встречи (а рядом с ним хронотоп перекрестка)– это сквозной, сюжето-организующий элемент повествования, соединяющий героев не только в пространстве, но и во времени: «Стояли с ним на развилке дороги, два мальчика, и — пыль от проехавшего грузовика. Стоим, а пыль на лице, на зубах, пыль под босыми пятками, вот за что. За ту белую летнюю пыль» [1, с. 118].

Мотив встречи является важным и знаковым атрибутом пространства героев этого маканинского романа. Более того, сама структура пространства, представляющая собой систему лабиринтов, ориентирована на поиск выхода, на поиск собеседника.

Важная особенность пространства в романе заключается и в том, что здесь городские лабиринты обрамлены присутствием образов живой природы. В романе часто встречается образ деревьев, листвы, растения. Нередко в романе возникает аналогия между жизнью, судьбой деревьев и судьбами людей: «Это были тополя — во внутреннем дворе дома они (мало солнца) вытянулись до той чрезмерной высоты, когда корни уже не могут держать. Не способные жить столь высокими, деревья стали падать» [49]. В больнице сидящих на кроватях и тихо кивающих больных Петрович сравнивает с «леском, шевелящем листьями в безветрии», а в самих кивках и «растянутом во времени согласии» он видит «особо желанный покой: изысканный отдых от страданий» [1, с. 52].

Примечательно, что пространство в мире героев романа не статично по своей природе, а способно постоянно изменяться. Герой объясняет эти изменения часто в негативном свете, где его подполье выступает как своеобразная защита от законов переменчивой жизни: «…мир наполнялся не столько новыми делами, сколько новыми знаками. Гнусны не сами дела — их всплывшие знаки, вот что вне эстетики. Тот же типичный, знаковый андеграунд. (Подполье, шагнувшее наверх.) Возможно, таков окажусь и я, выйди я на свет. Нет уж. Не надо» [1, с. 26]. В ходе повествования становится ясно, насколько герою самому необходимы лабиринты коридоров и подземелий. Они — возможность остаться самим собой, не убежать от жизни, а жить в некой изоляции от нее.

«Время и пространство в романе обусловлены друг другом. И время в романе организовано столь сложно, что и пространство. Кажется понятным, почему критики в интерпретациях этого романа Маканина ухватились за термин «маканинский хронос» [2]. Герой Маканина пишет «здесь и сейчас» в перспективе вечных размышлений о бытие и на фоне самых бытовых банальностей жизни. Наверное, поэтому автор подсунул своему герою в момент его знакомства с читателем модное и припоздавшее (типичная маканинская ситуация) сочинение Хайдеггера: «Сбросил обувь, босой по коврам. Кресло ждет; кто бы из русских читал Хайдеггера, если бы не перевод Бибихина! Но только-только замер, можно сказать, притих душой на очередном здесь и сейчас, как кто-то уже перетаптывается у двери» [1, с. 1].

Более того, именно время, жизнь человека во времени является предметом постоянных рефлексий героя. Герой постоянно пытается уловить время, поймать «ток бытия»: «Понять мое присутствие через жилье, а не через женщину, вот где теперь ток (течение) бытия» [1, с. 13]. В процессе своей жизни маканинский герой не перестает наблюдать за изменениями во времени и искать им объяснения.

Несмотря на все терзания относительно времени, именно Петровича называют «героем нашего времени», именно на него работает название романа Маканина (он и в андеграунде, и герой). Не случайно, симпатичный Петровичу современный бизнесмен Алексей Ловянников называет его героем времени: «Время слегка ушло, но что из того? — вы его герой! Вы — само Время». «Теперь ведь все по-иному: прекрасное, но смутное время!» [222]. Петрович называет Алексея Ловянникова «человеком будущего», «Героем Вашего Времени». Общаясь с ним, Петрович впервые почувствовал «некую поэзию бизнеса». Ловянников «прямо претендовал на новый век»: «Он оставлял меня в моем времени», а сам Алексей Ловянников «шагнул уже в ХХI — жил в своем времени и при своем характере; бился там до конца» [1, с. 230].

В романе формируется образ будущего, где, с одной стороны, главному герою особого места не предвидится, с другой стороны, Петрович не пугается этого грядущего, не замыкается от него, а только пытается понять и включить в систему своих координат.

Петровича, застывшего на десятилетия в андеграунде, очень волнует будущее: «человек уже издалека слышит набегающее время, а сами образы будущего — как проносящиеся отдельные осколки, пули первых выстрелов». В отличие от повести «Один и одна», где будущее известно и предсказуемо, в романе «Андеграунд, или Герой нашего времени» главный герой Петрович осознает собственный интерес к будущему. И эти мысли о будущем связаны с вопросом о судьбе целого поколения людей: «Но почему бы не уравновесить прошлое будущим? Человек уже издалека слышит набегающее время, а сами образы будущего — как проносящиеся отдельные осколки, пули первых выстрелов. И в этом приеме предчувствий будущего наше прошлое, я думаю, ни при чем. Мы свободны от прошлого. Мы чистый лист. Мы ловцы» [1, с. 27].

Свобода от прошлого и от страданий, страхов по поводу будущего, а вернее — умение жить «здесь и сейчас» — важное отличие этого героя Маканина от героев повести «Один и одна». При этом Петрович не закрывает глаза на возможные перспективы в будущем, он просто размышляет о них с особой точки отсчета — не из потока жизни, а из подполья (смотрит на них и держится за коридоры общаги, психушки, кольцевые маршруты метро). Важно отметить, что подполье героя принципиально отличается от замкнутого пространства квартир, в которых проживают герои повести «Один и одна». Коридоры и комнаты Петровича связаны с пространством простора и с вечностью. Во время сторожения в Подмосковье Петрович оценивает «бесконечный зеленый простор» вокруг себя («простор как заимствование у вечности» [1, с. 48]), чувствует это пространство, осознает себя его частью.

Петрович сохраняет в себе «остатки писательства», которые и поддерживают в нем чувство собственного достоинства: с образом главного героя драматично соотносится образ прикованной к кровати пишущей машинки, важной в «сюжете его жизни»; он мыслит как писатель; принимает исповеди обитателей ночлежки, как и «положено» российскому творцу; теряется, когда оказывается «вне своих текстов». Талант писателя загнан глубоко внутрь: Петровича так и не печатали — вся энергия души сосредоточилась на защите безмерно униженного «я».

Жизнь открывается герою как нарушение человеческих прав и повсеместное выветривание человечности — «другой двери для него нет». Но одновременно у него есть надежда на встречу, есть надежда на живую жизнь.

Таким образом, в романе «Андеграунд, или Герой нашего времени» через изображение пространства и времени становится наглядным и сюжетно зримым отражение эпохи 1990-х годов, которую эстетически постигает В. Маканин, в которой живут его герои. Хронотоп окружает главного героя Петровича, отражает его связи с миром, преломляет в себе духовные движения персонажа, становясь косвенной оценкой правоты или неправоты выбора, принимаемого героем, разрешимости или неразрешимости, его тяжбы с действительностью, достижимости или недостижимости гармонии между личностью и миром.

Одной из отличительных особенностей прозы В.Маканина следует признать отражаемый ею особый опыт общения с пространственными и временными образами. Именно категории пространства и времени является важными элементами миромоделирования в произведениях В. Маканина, что абсолютно неслучайно главными хронотопами становятся здесь пространственно-временные образы, традиционные для отечественной литературы, характерные для мира классического героя: хронотопы дома, города, дороги (пути), хронотоп встречи, порога (кризиса, перелома) и другие.

Десятилетие, отделяющее повесть «Один и одна» от романа «Андеграунд, или Герой нашего времени», вносит свои коррективы в пространственно-временную модель художественного мира Маканина. Мы узнаем его героев и даже вспоминаем знакомые ситуации с утраченными иллюзиями и пустыми мечтами, но мы можем наблюдать, как существенно изменился маканинский мир. А именно: пространство (с тем же городом и теми же дорогами) теперь имеет сложную структуру, где особым сегментом становится «андеграунд» — образ пространства, объединяющий хронотопы общаги, тюрьмы, психушки и метро. Это «маргинальное» пространство становится своим и родным для человека определенного поколения (поколение ровесников Маканина, что пришли после «шестидесятников»). Новый герой Маканина не упивается личным одиночеством, он постоянно преодолевает границы окружающего его пространства в масштабах своего «маргинального» сегмента в поисках собеседника, близкого человека, и тем самым бережно хранит те ценности жизни, которые составляют основу всякой человеческой жизни. Он вытеснен из пространства благополучного социума, но он видит в своем «маргинальном» пространстве очевидные преимущества (свобода, бесцензурность, уход от материальной зависимости и заботы, прозрачность коммуникативных связей). Размышления героев романа о прошлом, настоящем и будущем нельзя назвать радужными, но и у них есть особое чувство времени, связи времен (чего нет у героев повести «Один и одна»).

Сосредоточенность Маканина и его героев на описаниях пространственно-временных координат мира проявляется, на наш взгляд, и в том, что в его произведениях легко найти не просто хронотопические образы, а целую систему хронотопов. Главными хронотопами в произведениях В. Маканина являются хронотопы города, коридора, квартиры, дороги (пути, тропы), встречи, картины, порога и др., связь между ними осуществляется на уровне сюжета, субъектной организации произведения, а также через мотивы снега, ветра, мотивы творчества, жизни и смерти. Анализ хронотопов позволяет почувствовать и понять образную полноту и семантическую сложность пространственно-временной парадигмы В. Маканина, заметить характерные изменения в художественном мире писателя в перспективе десятилетнего промежутка.

Очевидной перспективой исследования может стать изучение пространственно-временных парадигм художественного мира В. Маканина в контексте творческого наследия целого поколения писателей («поколения сорокалетних»).

Литература:

  1. Маканин В.С. Андеграунд, или Герой нашего времени. — М., 1999.
  2. Немзер А. Когда? Где? Кто? О романе Владимира Маканина: опыт краткого путеводителя // Новый мир. — 1998. — № 10. — С. 183-196.
  3. Одинцова С.М. Художественное мышление В.С. Маканина // Новый мир
Основные термины (генерируются автоматически): романного пространства, частью романного пространства, главного героя Петровича, Герой романа Петрович, романе «Андеграунд, романа Маканина, значительной частью романного, героев романа, пространственно-временной парадигмы, научном осмыслении, частью литературного процесса, главный герой Петрович, романе размышления героев, квадрате окна» Петрович, издательских проектов, пространства герои романа, больных Петрович, атрибутом пространства героев, Организация художественного пространство, Подмосковье Петрович.

Ключевые слова

образы, конкуренция, издательских проектов, научном осмыслении, романного пространства

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос