Библиографическое описание:

Акимова Е. Г. Средства репрезентации образа войны в повести Н. Иванова «Спецназ, который не вернется» // Молодой ученый. — 2016. — №13.2. — С. 1-4.



Писателя Николая Иванова называют «певцом во стане русских воинов ныне». Такое определение представляется особенно точным после прочтения повести Н. Иванова «Спецназ, который не вернется», напечатанной в «Роман-газете» № 15 за 1998 г. Писатель-баталист Н. Иванов, возвращается к теме Кавказа как аналитик: через частную историю гибели отряда специального назначения он вскрывает тайные пружины трагической войны в Чечне.

Действующие лица повести задают много вопросов, адресатов которых можно только предположить: они прямо не названы в тексте повести. Герои могут обращаться и к Богу, и к тем, кто затеял ведение этой войны, и к самим себе. «Вопросы не для ответов, а в пустоту, чтобы подчеркнуть свое безраздельное господство: хочу убиваю, хочу милую» [3, с. 9]. На войне никто никого не слышит и не понимает. Это обстоятельство способствует наличию в тексте повести рядов особых несобственно-вопросительных предложений, которые сами по себе не являются таковыми, но в контексте художественного произведения лишаются обязательных ответных реакций: «Как погода в Москве? Как здоровье вашего президента?» В ситуации кровопролитной войны вопросы подобного характера становятся неуместными.

Особое место в системе образов повести «Спецназ, который не вернется» отведено женщине Марине Милашевич, пребывание которой на войне уже само по себе кажется аномальным. Неслучайно ее присутствие вызывает у одного из героев недоумение: «Женщина-то зачем?» Не менее противоестественным оказывается присутствие в солдатских рядах другого героя повести — врача Волонихина — человека с оружием в руках и готовностью убивать, который на самом деле должен бороться за жизнь людей. Через эти художественные образы происходит раскрытие глобальной проблемы — аномального характера войны (в данном случае, кавказской): «Ну ладно командиры — те рвутся в бой, если не трусы. Но когда врач, пусть даже в прошлом и военный, сам напрашивается на войну, и войну не за Отечество, а по сути братоубийственную, — это абсолютно непонятно» [3, с. 11].

Следует обратить особое внимание на фразеологические единицы в повести. Наряду с традиционными, автор использует и трансформированные единицы. Так, в художественной характеристике роли командира в войне читаем: «Командир — он и щит твой, и меч. Награда и взыскание. Будущее. Кучер твоих нервов. С кем поведешься, оттого и наберешься. Пословица старинная, наверняка по другому поводу придуманная, но для армии более всего подходящая» [3, с. 6]. Пословица Скем поведешься, от того и наберешься говорится «о том, кто перенял взгляды, привычки и т. п. того, с кем дружен, общается, живет и т. п». [2, с. 281]. В рассуждении героя романа о важности хорошего командира в армии значение пословицы конкретизируется: если «поведешься» с хорошим командиром, то всю военную науку будешь знать: и теорию, и практику.

Другой пример связан с употреблением крылатого выражения пир во время чумы, используемого при противопоставлении войны на Кавказе и мира в Москве, т. е. в тоже не вполне традиционном контексте. Следует отметить, что, как показывает анализ ряда произведений (например, А. Проханова), столица России связывается преимущественно с правительственной верхушкой. Не составляет исключение и повесть Н. Иванова: «Несмотря на все уверения властей, светлое демократическое завтра переросло в послезавтра, в ближайшее будущее, в перспективу, в прогноз, в мечту. Разрушилось все, строилось лишь благополучие немногих «новых русских». Пир во время чумы» [3, с. 7]. В контексте употреблена крылатая единица Пир во время чумы — название драматической миниатюры А. С. Пушкина из цикла «Маленькие трагедии», основой для которых послужила сцена из поэмы английского поэта Джона Вильсона «Чумной город»: «о веселой, беспечной жизни во время какого-либо общественного бедствия» [1, с. 371].

Автор приводит слова песни о Кавказе, певшейся в советские годы, чтобы проиллюстрировать тенденции изменения во взаимоотношениях России и Кавказа: «На растревоженный Кавказ едут, в амбициозную и раздразненную Чечню — не на Канары. А ведь еще совсем недавно, в проклинаемые кое-кем советские времена о Кавказе пелись иные песни:

Давно не пахнут порохом ущелья,

И песен смерти пули не поют.

В горах бывает жарко от веселья,

Когда невесту замуж выдают» [3, с. 10].

Для того, чтобы передать военную обстановку Кавказа такой, какой ее видит простой служащий, один из героев повести — Заремба — в разговоре замечает: «Не надо завидовать солдату на войне». Метафорический перенос способствует созданию картины разрушений войны: «Какая к черту «Таможня». Здесь должна висеть табличка «Война»» [3, с. 12].

В характеристике, данной Н. Ивановым современной России, наблюдается игра слов, создающая художественный образ страны: «Это Россия, где законы и нравственность — разные вещи. Где власть и народ — совсем не одно и то же. Где не в чести честь и единство слова и дела…»; «Но то политика, эмоции, а Заремба стоял с группой на грешной земле в грешное время». Другая игра слов встречается в разговоре солдат в период затишья в бою: «Это [нож] подарок твоему дяде. Отдашь, когда мы, дай Бог, взлетим. Не на небо, а в небо» [3, с. 67].

В повести получает продолжение развитие традиционного для литературы кавказской тематики образа человека-волка. Кавказец говорит: «Если останетесь живы, передадитеему [президенту] привет от чеченских волков. Он [президент] так и не понял, кого тронул.Изачем» [3, с. 2]. Одна из глав повести называется «В пасти одинокого волка». В ней приводится интересная характеристика традиционного образа через использование приема особой «военной» аллегории: «Да и о чем разговаривать — идти надо. Поглубже в пасть тому волку, что выбран чеченцами для своего символа и застыл на зеленых знаменах и эмблемах. Когда хищник откусывает руку? Если пытаешься вырваться. А все нужно делать наоборот: если хватает тварь руку, засовывают ее как можно глубже ей в пасть. Тогда зверь захлебывается, сам разжимает зубы и отскакивает в сторону» [3, с. 13]. В повести используется интересный перифраз, связанный с традиционным образом: Чечня, место ведения военных действий получает особое наименование: «К тому же нутром почуяли, что ступили на землю Волка: воздух способен держать запах опасности…» [3, с. 16]. Сам Волк представляется как особое существо, символ война на Кавказе: «Если случится подрыв, его эхо в кустах не спрячешь, он насторожит Волка…» [там же].

Интересен другой пример аллегории в повести: карта территории государств, ведущих войну. «Подполковник же не отрывал взгляда от двух кусков карты, в какой-то момент разорванной и теперь на весу соединенной. По случайности разрыва почти вся Чечня оторвалась от России, и даже несмотря на то, что командир достаточно быстро соединил все линии, черта оставалась. Можно забросить чеченский кусок к чертовой матери, если бы они сами не находились в нем» [3, с. 27]. «Отрыв» Чечни от России на карте «в какой-то момент» подразумевает роковую ошибку, совершенную в истории отношений Кавказа и России, а невозможность «забросить чеченский кусок» куда-нибудь способствует раскрытию идеи единства кавказского и русского народов. Поэтому далее в повести следует вывод, похожий на несмелое предположение: «И наверняка не все чеченцы жаждут оторваться от России, не все взяли в руки оружие» [3, с. 29]. Автор дает интересную характеристику Чечне и кавказскому менталитету: «Чечня именно такая — необузданная, сильная, но неотточенная» [3, с. 30]. Противоречивость Чечни выражается в неоднородности настроений ее населения. Здесь важную роль играет женский образ, напоминающий о героине «Кавказского пленника» Л. Н. Толстого — Дине. «Полненькая глазастенькая осетинка с улыбкой остановилась. Не бросилась бежать, умолять пощадить ее, а остановилась в готовности помочь. Неужели Чечня с ее злобой и недоверием всего в десятке километров отсюда? Как Господь поселил рядом два таких разных народа? Ведь можно же жить нормально, без страха и ненависти в глазах!» [3, с. 68].

Следует отметить эпитет, метко подобранный одним из героев повести, определение бесконечному веку кавказских войн: «Мало ли случаев на нашем чеченском веку?» Это век и состоит из бесконечной цепи боев. Каждый бой представляется в повести страшным кошмаром, окончание которого ожидает каждый участник военного действия. «…Волонихин процитировал Лермонтова, тем самым веруя в окончание кошмара:

Тогда считать мы стали раны,

Товарищей считать» [3, с. 27].

Писатель формулирует один из страшных законов войны, называя его «иронией судьбы»: «Не хотел, но оглянулся на убитого. Парень лежал на нарах лицом вверх, совершенно равнодушный и спокойный к происходящему. Ирония судьбы: меньше всех суетился, больше всех помешал. А тут уж выбора не остается — жалеющие проигрывают» [3, с. 24]. Другие законы войны приобретают форму, приближенную к пословицам: «Война без слез не воюется» [3, с. 36]; «…слабый тот, кто без оружия» [3, с. 50]; «Короток век у пули, попавшей на войну» [3, с. 63]. Незатейливый, наивный вывод, представляющий собой наблюдение человека на войне делает картины боя еще более трагическими: «При дневном свете умирать вроде не так страшно…» [3, с. 44]. Противоречивость войны раскрывается в повести: «Больно и стыдно должно быть живым. В то же время тот, кто застыдится, войну и проигрывает. На ней в манишках к виктории не ходят» [3, с. 48]. Тем не менее, война на Кавказе отличается от войны вообще: «Чеченская война даже таких спецназовцев, как Заремба, не закаляла, а превращала в просто усталых офицеров» [3, с. 50].

В повести Н. Иванова активно используется прием антитезы. Противопоставляются люди не столько по национальному признаку, сколько по своему положению в обществе. В разговоре с Москвой русский солдат слышит с другой стороны провода: «Вас плохослышно». Писатель по-особому трактует эту реплику: «Конечно, плохо. Москва, власть с самого начала чеченской войны наверняка не слышала ее грохота, воя и визга. Она не нюхала копоть, гарь, гной, пот, теплую кровь. Она не видела или не желала видеть обрубленные тела своих солдат и черные платки чеченских матерей. Она наводила конституционный порядок, сама тысячекратно нарушая Конституцию и человеческую мораль… Далеко власть, очень далеко от чеченской войны. И не только географически» [3, с. 26]. В данном эпизоде следует обратить внимание на особую формальную организацию сложного синтаксического целого — единоначатие предложений с местоимения она, подчеркнуто указывающего на власть. Через антитезу правительства и солдат на войне происходит раскрытие идеи всеобщего единства людей независимо от их национальности: горе на войне объединяет матерей своих солдат и чеченских матерей. Их образы в художественном мире повести имплицитно воссоединяются в протесте против войны.

Можно провести параллель между идеей, высказанной комбригом в повести «Спецназ, который не вернется» и идеей об истинном героизме в «кавказских» рассказах Л. Н. Толстого: «Люблю десант, — с восхищением глядя на подчиненных, признался комбриг. Полковник искоса взглянул на него, не поддерживая восторга: не на учениях и не на показных занятиях — с реальными патронами идут его подчиненные. Восторгаются не до боя, а после его результатов. Мало пробыл комбриг на войне, только и успел, что научить его офицеров игре в преферанс. Истинные ценности, к сожалению, придут после первых потерь» [3, с. 37].

В повести получает дальнейшее развитие «солдатская типология» Л. Н. Толстого: автор «Спецназа, который не вернется» разрабатывает типологию офицеров: «Само офицерство постепенно разделилось на три части. Первые бесконечно воевали, перебрасываемые из одной горячей точки в другую. Вторые расставались с погонами добровольно, или их вынуждали это делать за явное несогласие с политикой развала и распродажи государства. Третьи услуживали кому угодно, лишь бы при этом лично у них не отбирали машины, дачи, положение.

Совсем небольшой группкой стояли те, кто и воевал, и не был согласен с министрами и президентом, но тем не менее продолжал тянуть военную лямку назло всем и себе: Отечеству служили, а не царям и божкам. Им выходила самая трудная доля, они таяли как весенний снег под дождем и солнцем, но держались за последний девиз: «Честь себе, слава — Отечеству» [3, с. 72].

Н. Иванов обращается к теме отношений казаков и «горцев», продолжая тем самым толстовскую традицию, запечатленную в повести «Казаки» Л. Н. Толстого. Участие в кавказских войнах казаков Н. Иванов называет «еще одной страничкой чеченской войны, мало афишируемой, но от того не исчезнувшей»: «Бились казаки с чеченами люто, друг друга в плен не брали». В вопросе о роли казаков в развитии кавказских войн Н. Иванов развивает реалистические тенденции, заложенные Л. Н. Толстым: «Что их [казаков] заставило взять в руки оружие? О романтике говорить глупо. Только близость дома и желание остановить войну как можно дальше от него. Да и показать беспокойному соседу, что рядом тоже не олухи. И тот, кто покажет зубы, в ответ получит зуботычину, а не заискивающую улыбочку» [3, с. 13]. Современный писатель продолжает и толстовскую гуманистическую идею: «Гуманность всегда открывала самые прочные двери и растапливала самые прочные сердца» [3, с. 14].

В повести Н. Иванов вступает в спор с Л. Н. Толстым: «А отпустить чеченца — это пустить по своему следу гончих псов. Непротивление злу насилием? Снова толстовщина…» [3, с. 58]. Данный пример интертекстуальности говорит о всеобъемлющем характере толстовской идеи высокого гуманизма, в том числе, и в отношении кавказской войны.

«На нелепой войне нелепо отдать жизнь — зачем перед этим столько страдал и мучился?» — вопрос, который задает сам себе один из героев повести. «Нелепой» кавказскую войну делает многое, в том числе и возраст людей, отдающих свою жизнь во имя неизвестно чего. «Девушка подползла, залегла рядом. Поймала на прицел паренька. Наверное, вблизи он оказался совсем мальчишкой, потому что она отстранилась от оружия и посмотрела на командира» [3, с. 32]. Идея неприятия такой братоубийственной войны и мысль о единстве людей раскрывается в эпизоде последовательной гибели русского прапорщика, которого «не уважил чеченец», и чеченского боевика, убиваемого русской девушкой: «Марина надавила на спусковой крючок. И теперь уже парень недоуменно вздрогнул, согнулся и повалился головой к тому, кто шел с миром, но кого он убил мгновением раньше». Описание реакции Марины на свой собственный выстрел способствует выявлению еще одного из законов войны: «Марина продолжала завывать то ли над Семеном, то ли над мальчишкой. А скорее всего, над собой. Нельзя давать снайперам смотреть в лица тех, кого они убивают» [3, с.32]. Позже в повести, уже после гибели самой Марины, последует предположение о причине того, почему «живые … прячут лица погибших»: живые словно испытывают «перед ними вину за то, что сами остались живы» [3, с. 35].

Кульминация, которой достигает развитие гуманистической идеи в повести «Спецназ, который не вернется», выражена в словах: «Заремба вдруг сделал простой и честный вывод: это от того [Марина плачет], что чеченский народ так и не стал врагом для народа русского. Противником в бою — да. Но случись завтра прекратить войну, жажды мщения и озверения не будет» [3, с. 32].

Гуманизм Николая Иванова не приравнивается к чувству жалости по отношению к кавказцам или к русским. Идея человеколюбия приобретает особую, универсальную форму, что отражено в разговоре героев повести: «– Извини, но после всего, что произошло, защищать чеченцев… — Не чеченцев хочу защищать, а истину» [3, с. 43]. В связи с вопросом об «истине» кавказской войны писатель делает главный вывод об отношениях между народами: «Все, что не ваше, — не трогайте…» [3, с. 44].

Гуманистические традиции находят отражение в разговоре Ивана Волонихина и Марины Милашевич: «Знаешь, — торопливо остановила она Ивана, который подался к ней. — Знаешь, чего только боюсь? Убить человека. Даже боевика. Как бы я не хотела этого делать! Всю жизнь занималась стрельбой, но представить, что мишенями станут люди…» [3, с. 18].

В повести «Спецназ, который не вернется» получает развитие традиционный для литературы о Кавказе мотив воспоминания: у Волонихина была мечта детства — «сотворить памятник ласточке». Герой объясняет свое желание в первой части повести, совсем не связывая его с военной действительностью: «…просто мне нравилась одно время женщина с такой фамилией — Ласточкина» [3, с. 18]. Интересна трансформация, которую претерпевает образ ласточки в повести. Война постепенно поглощает всю действительность и проникает даже в содержание детской мечты человека: «Поживем, — цедил он [Волонихин], метаясь по траншее. — И памятник в самом деле поставим. Получите… Ласточка над поверженным вертолетом. Он падает, а она взлетает. В небе должны летать только птицы» [3, с. 42]. Через систему контрастных образов падающего военного вертолета и взлетающей ласточки на смысловом уровне, через использование контекстуальных конверсивов «падать» и «взлетать» на уровне формальном идея высокого гуманизма побеждает идею войны.

Литература:

  1. Берков, В. П. Большой словарь крылатых слов русского языка: около 4000 единиц / В. П. Берков, В. М. Мокиенко, С. Г. Шулежкова. — М.: Русские словари. ООО «Изд. Астрель», 2000. — 624 с.
  2. Жуков, В. П. Словарь русских пословиц и поговорок / В. П. Жуков. — М., 1991. — 538 с.
  3. Иванов, Н. Ф. Спецназ, который не вернется. Повесть / Н. Ф. Иванов // Роман — газета. — 1998. — № 15.
Основные термины (генерируются автоматически): чеченской войны, кавказской войны, Иванова «Спецназ, законов войны, «истине» кавказской войны, репрезентации образа войны, кавказских войн Н, войнах казаков Н, начала чеченской войны, ситуации кровопролитной войны, пружины трагической войны, отношении кавказской войны, аномального характера войны, Писатель-баталист Н, страничкой чеченской войны, страшных законов войны, картины разрушений войны, чеченских матерей, Противоречивость войны, противопоставлении войны.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос