Библиографическое описание:

Любецкая В. В. Проявление разлада в художественном творчестве Н.В. Гоголя [Текст] // Филологические науки в России и за рубежом: материалы Междунар. науч. конф. (г. Санкт-Петербург, февраль 2012 г.). — СПб.: Реноме, 2012. — С. 1-3.

Художественному творчеству Н.В. Гоголя искони присущ лад, открывающий сущность «целого мира», лад противопоставляется раз-ладу (бытие-небытие). «В глубине сакрального имени, которым впервые было нарушено «священное молчание» (Дионисий Ареопагит) божественной полноты, таится росток того, что мы теперь называем ладом, в музыке ли он проявляется или в поэзии» [1, с. 300]. Таким образом, лад – живой первоисточник слова, в творчестве Н.В. Гоголя звучит лад («лад – звучание души народа» А.М. Ремизов), целокупно упорядочивая мир (целый мир).

Дисгармония мира у Н.В. Гоголя часто выражается через музыку, а точнее – через ее угасание, отсутствие. Тишина, безмолвие оказывается не средоточием изначальной смысловой полноты, молчанием, а своей противоположностью, вне лада пребывающей «немотой». В заключительной сцене повести «Сорочинская ярмарка», среди общего веселья, где «все неслось», «все танцевало», появляются безжизненные «ветхие лица старух», от которых «веет могилой». Новый, смеющийся, живой человек – это полнокровная жизнь, согласие, гремящая песня, а старухи – тень жизни. Они бессмысленно подплясывают народу, их жизнь, как и жизнь песни, постепенно угасает. Радость и полнота рождественской службы в «Ночи перед Рождеством» оказывается омраченной для всего народа, «дребезжащий» голос не может заменить «напев» пропавшего кузнеца. В «Страшной мести» не поют казаки, переправляясь через Днепр, ибо опечалены они появлением на свадьбе недоброго гостя – колдуна, и угрюмое их молчание – предвестник новой встречи с «нечистой силой» и с неминуемой бедой: «Отчего не поют козаки? ... Как им петь, как говорить про лихие дела: пан их Данило призадумался…» [2, т. 1, с. 148], – и далее: «…все стихло… Остановился и пан Данило: страх и холод прорезался в козацкие жилы. Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец» [2, т. 1, с. 150]. Отчетливо проявляются дисгармония и саморазрушение человеческой души, не желающей прибывать «в ладу», в повести «Вий», где Хома Брут танцует один, без музыки: «…Философ, вдруг поднявшись на ноги, закричал: «Музыкантов! непременно музыкантов!» – и, не дождавшись музыкантов, пустился среди двора на расчищенном месте отплясывать тропака» [2, т. 2, с. 189]. Его душа на распутье, иррациональная сила захватывает героя, он отдаляется от людей. «Для народного же танца характерно последовательное превращение зрителей в исполнителей» [3, с. 16]. В «Вие» не удается растопить холодного любопытства зрителей. Стойкое неучастье в танце без музыки «есть уже выражение той страшной межи, которая пролегла между подпавшим под действие гибельных сил Хомой и остальным миром» [3, с. 16]. «Нечистота» души несет живому зло и беду, оттого Хома и танцует как неживой, как «заправский автомат». Катерина в «Страшной мести» также нелепо танцует в одиночестве и тишине. Ее рассудок замутнен, она отчуждена от гармоничного мира: «Неслась… безумно поглядывая на все стороны и упираясь руками в боки. С визгом притопывала она ногами; без меры, без такта… и, казалось, или грянется наземь, или вылетит из мира» [2, т. 1, с. 176–177]. Вспомним и танец колдуна в «Страшной мести», он, еще не распознанный, «протанцевал на славу козачка и уже успел насмешить обступившую его толпу… Когда же есаул поднял иконы… губы засинели, подбородок задрожал и заострился… изо рта выбежал клык, из-за головы поднялся горб, и стал козак – старик» [2, т. 1, с. 147] (ср. со сценой из «Тараса Бульбы», где танцующие объединяются под веселую музыку). Более серьезный раз-лад мы видим в «Тарасе Бульбе», где «густые звуки» и «гром» органа в католическом костеле заставляют забыть Андрия «очаровательную музыку мечей и пуль», ввергают его в противоречия и толкают на путь предательства товарищеского единства: «В это время величественный стон органа наполнил вдруг всю церковь… перешел в тяжелые раскаты грома… обратившись в небесную музыку… и дивился Андрий с полуоткрытым ртом величественной музыке» [4, т. 2, с. 473]. Выхождение из соборного товарищества оборачивается несвободой индивида: такова судьба младшего сына Тараса Бульбы, который совершил безблагодатное своеволие, отрекаясь от отца, брата и Отечества, он, по сути, отрекается и от своей веры: «И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви божьей!» [2, т. 2, с. 92]. Смысл собственного бытия отождествляется со служением сверхличному началу. «Православная мудрость видит несвободу в отказе от следования надличностным истинам веры. Критерием истины здесь могут служить единственно слово Спасителя…: «Нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин, 15:13)» [5, с. 408]. Границы человеческого существа и его Родины едины в этом мире «товарищества», только в любви и может полнее всего осуществить себя свобода человека, и четко звучит утверждение автора повести: «нет силы сильнее веры» [2, т. 2, с. 146]. Конечно, Н.В. Гоголь замечает, что «вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании» [2, т. 2, с. 63]. Это замечание указывает на внешнюю религиозность казаков, и отвержение поста ослабляет дух, приводит к своеволию и к страшному предательству веры. В работе В.Д. Денисова «Изображение козачества в раннем творчестве Н.В. Гоголя» детально рассматриваются противоречия, сформировавшие, а затем разрушившие «козацкую вольницу», «товарищество». Укреплять же дух надо «истинным благочестием»: «Причина всех трагических бед народных была обозначена ясно: греховное богоотступничество. Назван был и путь избавления от бед: возвращение к Богу и покаяние» [5, с. 415].

Подробнее остановимся на повести «Страшная месть», основа которой – проклятие, носящее гротескный характер. Проклятие связано с самим понятием «страшная месть», которое последовательно переходит из одного плана в другой: это месть Петра Ивану и месть Ивана Петру. Смех в повести страшен потому, что он заслоняет духовное начало в человеке. Ужасный смех можно считать показателем разрушения целого мира, свидетельством раз-лада. (просьба Ивана звучит так: «…Чтобы повеселился бы я, глядя на его муки» [2, т. 1, с. 186] (ср. смех братоубийцы: «Засмеялся Петро и толкнул его пикой» [2, т. 1, с. 184]).

Примером духовного раз-лада является и образ колдуна в «Страшной мести», стоящего особняком от людей и от Бога, а заключенный им союз – дьявольский. Изначально этот образ нам подан при помощи частицы «не» (ср. с описаниями «погибшего козака» Андрия): «Явлению колдуна на пире предшествует рассказ о том, как не приехал на пир отец жены Данилы Бурульбаша: «…Гости дивятся белому лицу пани Катерины; но еще больше дивились тому, что не приехал с нею… старый отец…» [3, с. 39]. Отец Катерины «верно, много нарассказал бы дивного… Там все не так: и люди не те, и церквей христовых нет…» [2, т. 1, с. 146]. Данило замечает и то, что «не захотел выпить меду! Горелки даже не пьет… он и в господа Христа не верует», и далее: «…отец твой не хочет жить в ладу с нами… Не хотел выпить за козацкую волю! Не покачал на руках дитяти… Нет, у него не козацкое сердце» [2, т. 1, с. 151]. Такая же установка (выявить чуждость) в описании оружия в замке колдуна: «Висит оружие, но все странное: такого не носят ни турки, ни крымцы, ни ляхи, ни христиане…». Все это знаки нечеловеческой, запредельной силы [3, с. 42]. Даже фамильное кладбище колдуна не похоже на обычное кладбище, где «гниют его нечистые деды»: «ни калинки не растет меж крестами, ни трава не зеленеет, только месяц греет их» [2, т. 1, с. 149]. Бытовые странности отца Катерины повергают Данила в уныние, он «не так… делал все, как православный» [2, т. 1, с. 159], он «не хочет жить в ладу». Для колдуна «лад» и не возможен, ведь он – богоотступник.

Тоску по ладу мы видим в повести, предшествующей «Страшной мести», «Вечере накануне Ивана Купала». Заключив, как и колдун, сделку с дьяволом, Петрусь получает клад, но проливает человеческую кровь и теряет душу: «Собравши все силы, бросился бежать он. Все покрывалось перед ним красным цветом. Деревья, все в крови, казалось горели и стонали. Небо, раскалившись, дрожало…» [2, т. 1, с. 48]. Кровавый свет в этой картине – отражение общей катастрофы, страдания, «стон» всего окружающего, предвестник близящихся несчастий. Петрусь, покинув Медвежий овраг и лес, оставил там чудесный цветок папоротника, а с ним и память об ужасной ночи. И начинают жить Пидорка да Петрусь, «словно пан с панею»: «Однако же добрые люди качали слегка головами, глядя на житье их. «От чорта не будет добра, – поговаривали все в один голос. – Откуда, как не от искусителя люда православного, пришло к нему богатство?»... Говорите же, что люди выдумывают! Ведь в самом деле, не прошло и месяца, Петруся никто узнать не мог. Отчего, что с ним сделалось, бог знает… Все думает и как будто бы хочет что-то припомнить» [2, т. 1, с. 49–50]. Страх, тоска, томление, а после и гнев, бешенство овладевают Петрусем. Он измучен тщетным своим припоминанием, ни любовь, ни достаток не радуют его. Жизнь не в жизнь стала героям: «Одичал, оброс волосами, стал страшен Петрусь… Но прежней Пидорки уже узнать нельзя было. Ни румянца, ни усмешки: изныла, исчахла, выплакала ясные очи» [2, т. 1, с. 51]. Прежнего уклада уже не восстановить, он трагически рухнул, обернувшись раз-ладом. Петро все же припоминает свой грех, но ничего изменить уже нельзя – он погибает, а «нечистый» клад оборачивается черепками. Пидорка дает обет идти на богомолье, только в Киевской лавре, покаявшись, можно приобщиться к Царству Небесному (возможность достижения лада в земной жизни): «…Козак рассказал, что видел в лавре монахиню… беспрестанно молящуюся… Что будто еще никто не слыхал от нее ни одного слова; что пришла она пешком и принесла оклад к иконе божьей матери, исцвеченный такими яркими камнями, что все зажмурились, на него глядя» [2, т. 1, с. 52]. Можно сказать, что тоска по ладу возникает там, где есть место «плачущему смеху» Н.В. Гоголя, а точнее смеху, вызванному «плачем души» («видимый миру смех сквозь невидимые миру слезы»). Такова, например, и повесть «Шинель», занимающая особое место в цикле петербургских повестей. Н.В. Гоголь.

Раз-лад проявляется и через пошлость, окружающую Мир-город в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Реальным воплощением дьявола (в «Светлом Воскресенье» писатель приходит к выводу: «Диавол выступил уже без маски в мир» [6, с. 267]) на земле, по представлению Н.В. Гоголя, являются скука, пошлость и тоска, которыми он околдовывает человечество. Зло входит в мир через человека, душа которого, изначально светлая и добрая, извращается и омертвевает. В «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» представлена анекдотическая ссора и тяжба двух миргородских приятелей – Перерепенко и Довгочхуна, рассказ о которых заканчивается знаменитыми словами, открывающими страшное – память о ладе утрачена, но душа болит – по ладу: «Скучно на этом свете, господа!». Первоначальное благополучие жизни героев изменяет ссора, и молниеносно из закадычных приятелей Иван Иванович и Иван Никифорович делаются заклятыми врагами: «Итак, два почтенные мужа, честь и украшение Миргорода, поссорились между собою! и за что? за вздор, за гусака» [2, т. 2, с. 208]. С нескрываемым сарказмом описывает Н.В. Гоголь Миргород, в котором имели место данные события. Какой духовности и высоты помыслов можно ждать от жителей города, главной примечательностью которого являлась «удивительная лужа». Мир-город, первоначально удивительно тихий, наполняется шумом из-за разразившегося сражения между двумя бывшими друзьями. Разрушены мир и гармония «мирного города», расколот «целый мир». Таким образом, «целый мир» (по А.В. Домащенко) является ключевым словом для понимания творчества различных писателей. Там, где творцу доступна сущность «целого мира», можно говорить о присутствии лада. Там же, где не осталось «целого мира», и даже память о нем утеряна – утрачен и онтологический лад, что говорит о разрушенном со-присутствия божественного и человеческого, а далее – приводит к искажению божественного и человеческого, и в последствии дает лишь карикатуру на целое, то есть раз-лад.


Литература:

1. Домащенко А. В. Лад как присутствие / А. В. Домащенко // Актуальні проблеми іноземної філології : Лінгвістика і літературознавство. – Донецьк, 2009. – Вип. III. – С. 297–305.

2. Гоголь Н. В. Собр. соч. : в 6 т. / Н. В. Гоголь. – М. : ГИХЛ, 1952–1953. –

Т. 1 : Вечера на хуторе близ Диканьки. – 1952. – 350 с.

Т. 2 : Миргород. – 1952. – 338 с.

Т. 5 : Мертвые души. – 1953. – 462 с.

Т. 6 : Избранные статьи и письма. – 1953. – 455 с.

3. Манн Ю. В. Поэтика Гоголя / Ю. В. Манн. – М. : Худож. лит., 1988. – 413 с.

4. Гоголь Н. В. Собр. соч. : в 9 т. / сост. подг. текста и коммент. В. А. Воропаева, И. А. Виноградова. – М. : Русская книга, 1994. –

Т. 2. – 1994. – 493 с.

5. Дунаев М. М. Православие и русская литература / М. М. Дунаев. – 2-е изд., испр., доп. – М. : Христианская литература, 2001. – 733 с.

6. Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями / Н. В. Гоголь. – СПб. : Азбука-классика, 2008. – 320 с.

Основные термины (генерируются автоматически): «Страшной мести», Гоголь Н, Иван Иванович, творчестве Н.В, Гоголя искони присущ, Гоголя «Мертвые души», Гоголя «Тарас Бульба», художественном творчестве Н.В, «целого мира», сущность «целого, Художественному творчеству Н.В, Поэтика Гоголя, Мертвые души, фамильное кладбище колдуна, «плачущему смеху» Н.В, материале поэмы Н.В, «целый мир», сущность «целого мира», колдуна «лад», замке колдуна.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle