Библиографическое описание:

Володина Д. Н. Концептуализация внешнего и внутреннего пространства в русском эпистолярном дискурсе Р. М. Рильке // Молодой ученый. — 2013. — №11. — С. 808-810.

Статья посвящена вопросам репрезентации пространственных концептов в русском эпистолярном дискурсе Р. М. Рильке, выявлению их структуры и особенностей функционирования, а также соотношения в образном уровне концептов индивидуально-авторских и русских национальных компонентов.

Ключевые слова: концепт, эпистолярий, картина мира, концептосфера, языковое сознание, Р. М. Рильке, лингвокогнитивный уровень.

Русское эпистолярное наследие Райнера Марии Рильке составляют письма, написанные в 1900–1926 гг. русским корреспондентам, представителям литературы и искусства — А. Н. Бенуа, Л. О. Пастернаку,С. Д. Дрожжину, С. Н. Шиль, С. И. Шаховскому и Н. А. Толстому. Концептосферу русского эпистолярного дискурса поэта образуют концепты «русский язык», «даль / пространство», «Россия», «русская культура», «труд / работа)», «молчание», «смирение / страдание)», «одиночество» и «тоска». В данной статье рассматриваются особенности структуры и функционирования концепта «даль / пространство», репрезентированного в русских письмах 1900–1902 гг. Фрагмент языковой личности Рильке реконструируется на лингвокогнитивном уровне, что позволяет определить особенности содержания изучаемого концепта, выявив в нем соотношение индивидуально-авторского и национального (русского) начал. Использование концептуального, компонентного, сравнительно-сопоставительного, лингвостилистического и контекстуального методов анализа позволяет раскрыть содержательную и эмоционально-оценочную специфику концепта:

-          выявить и описать способы его номинации и языковой объективации;

-          определить смысловые планы;

-          охарактеризовать синтагматические и парадигматические связи, концептуальный ряд, отражающий разные грани концепта;

-          описать специфику образного и ценностного компонента концепта, сделав вывод о его месте и значении в языковой картине мира художника слова.

Можно выделить несколько факторов, лежащих в основе формирования русского мирообраза в языковой картине мира Рильке:

-          лингвистические, обусловившие особенности формирования вторичного (русского) языкового сознания поэта — изучение русского языка, чтение в оригинале русской литературы, переводы русских произведений, переписка с русскими культурными деятелями, общение с простыми крестьянами;

-          экстралингвистические, повлиявшие на возникновение системы образов и мотивов, связанных с Россией, — поездки по стране в 1899–1900 гг. с посещением православных церквей в Москве, путешествием по Волге и жизнью в русской деревне;

-          культурологические, сформировавшие систему представлений поэта о русском искусстве и истории России, пути и предназначении русского народа, — чтение книг по истории и быту России, русских периодических изданий по искусству и литературе, церковной культуры, изучение жизни и творчества русских художников, интерес к проблемам русской общественной жизни.

Тщательное изучение русской элитарной и народной культуры открыли для Рильке русскую национальную картину мира и отразились в его языковом сознании. Образы, связанные с Россией, глубоко вошли в мировосприятие Рильке, называвшего ее «незабываемой сказкой» и считавшего, что она навсегда вошла в основы его существования: «Я чувствую, что русские вещи становятся лучшими образцами и названиями для моих собственных чувств и мыслей. И что с их помощью — как только я глубоко их постигну — я смогу выразить все, что рвется к ясности и звучанию в моем искусстве» [3, с. 147]. В своем стремлении мифологизировать русскую действительность Рильке был верен общим настроениям эпохи, приметой которой было «мифологическое мышление», а сам миф «превратился <…> в своеобразный ”первоэлемент” не только философских, но и художественных построений» [5, с. 436]. Г. Тиме отмечает, что в XX веке, когда в Германии и России происходил слом всех идентичностей, русско-немецкий духовный диалог все более превращался в совместное мифотворчество [5, с. 21]. Именно эта особенность — мифологизация русской действительности — определила своеобразие русского мирообраза, репрезентированного в эпистолярном творчестве Рильке.

В основе рильковского концепта «даль / пространство» лежат мифологизированные представления о России и русском человеке, а также его непосредственные впечатления от поездок по стране, предпринятых в 1899 и 1900 годах. Русские пейзажи — просторы и дали — оставили столь глубокий след в художественной картине мира Рильке, что по аналогии с идеей о «власти пространств над русской душой» [1, с.1] можно говорить о власти пространств над художественным сознанием германского поэта. Именно эти факторы объясняют структуру лексико-семантического поля концепта «даль / пространство», которое представлено следующими антонимичными смысловыми планами:

-          «отчужденность, отдаленность от земли / страны», «возможная потеря родины», «далекая, таинственная родина»;

-          «близость к земле / стране», «настоящая, реальная, близкая родина».

Данный концепт выражен прямыми номинациями «даль», «край», «широкое пространство», «высокое небо», «равнина» и объективирован языковыми единицами, обозначающими:

-          пространственные и личностные характеристики («далекий / чужой / близкий кому-либо или чему-либо», «широкий», «огромный», «высокий», «глубокий»);

-          процесс («удаляться / приближаться к дому», «пропадать / теряться в широком пространстве»);

-          объект («любить край», «преданность краю», «теперешний край»).

Образный компонент концепта «даль / пространство» репрезентирован двумя взаимодополняемыми мотивами — поиска духовной близости с «таинственной родиной» (России) и страха ее потери, отдаления от родины.

В концептосфере русских писем концептуализируются топосы внешнего пространства: широкие русские равнины, огромные дали, пейзажи немецкого Вестерведе. Внешнее, физическое расстояние, отделяющее поэта от его «духовной родины», России, метафорически переосмысляясь, перевоплощается во внутреннее пространство, топосами которого становятся душа и сознание поэта.

В письме С. Н. Шиль, написанном в августе 1900 г., Рильке делился своими впечатлениями от путешествия по России, признаваясь: «Ясно из всего только одно. Что я люблю Россию, тайнственную мою родину, больше, чем год тому назад, и что я теперь лучше понимаю предмет, которое я люблю, да следовательно и больше наслаждаюсь моего любви к вашему краю. <…> Я, ведь, не чужой земли, которая мне позволяла смотрить до глубины своей души. Это уж никогда не может переменится. <…>И это словно я хотел: делатся близким, приятелем, что бы мог спокойно прощатся еще раз… и вернутся домой <…>, чувствуя, что эту новую родину я ни в каком случаие не могу потерять…»[2] [3, с. 304]. После изучения русской культуры (Рильке много времени уделял чтению книг по истории, искусству и быту России, русской литературы) он «лучше понимает предмет, который любит» (то есть все русское), что сокращает в его миропонимании внутреннюю дистанцию между двумя культурными парадигмами — немецкой и русской. Чувство наслаждения «таинственной родиной» становится больше, глубже, а объект любви — Россия — ближе и понятнее, так как поэту удалось увидеть глубину русской души и, если трактовать образ иначе, глубину своей собственной души. Заглянуть в такие глубины поэту помогает сама Россия, ее просторы, народ, в котором «нет узости европейского человека, концентрирующего свою энергию на небольшом пространстве души, нет этой расчетливости, экономии пространства <…>» [2, с. 53].

Образ «глубины души» отсылает к традиционным русским фольклорно-поэтическим образам «широкой» и «глубокой души», которая в русском языковом сознании концептуализируется как вместилище «сокровенных мыслей и чувств»: «в глубине души», «широкая душа», «раскрыть душу» [2, с. 138–139]. Возможность «смотреть до глубины души», окоторой пишет Рильке,соотносится с типичной для русской языковой картины мира положительной оценкой «открытости души» и способности говорить другим людям о том, что у тебя на душе [2, с. 492]. Мотив поиска духовной близости со страной выражается через отрицательную конструкцию «я ведь не чужой земле», в которой поэт идентифицирует себя как «не чужого» России и эксплицирует потребность быть «своим» русской земле. Страх отдаления от родины преодолевается силой чувства внутренней близости с ней, которая наделяет поэта уверенностью, что он не потеряет ее из-за временного расставания: «я хотел: делаться близким, чтобы спокойно прощаться и вернуться домой». Таким образом, «прощание» со страной не означает внутреннего отдаления, и хотя в реальной жизни Рильке не смог окончательно переехать в Россию, она навсегда осталась для него «таинственной родиной», открывшей ему глубины своей и его собственной души.

Мотивы духовной близости к России и страха потери родины актуализованы в ряде писем к А. Н. Бенуа. В них Рильке признается своему корреспонденту в преданности стране «<…> вы будете все-таки узнать истинность моей преданности для вашего края» ибоязни отдаления от нее: «Рад слышать от вас, что <…> моя дорогая Россия не так далеко от меня, как я иногда боюсь!» [3, с. 437]. Кроме того, поэт боится потерять что-либо в широком пространстве, отделяющем Россию и Германию: «Книги Розанова, которую вы мне посылали вместе последным письмом, еще здесь нет, и я боюсь, что она <…> пропала по дороге; ведь, пространство между нами уже слишком широкое!» [3, с. 465].

Лексическая единица «край», объективирующая концепт «даль / пространство», репрезентирует положительные эмотивные планы концепта — любовь и преданность реальной или далекой родине, чувство покоя, рождаемое ощущением домашнего уюта: «<…> из моего теперешнего края, с новым годом <…>», — поздравлял Рильке С. Дрожжина в январе 1902 года из Вестерведе под Бременом [3, с. 477]. Пейзажи, окружающие небольшой дом в Вестерведе, где Рильке с женой проводили время за работой, напоминали поэту просторы и дали России: «<…> мы живем по одиночкому на деревне близ г. Бремен, и совсем без соседа и беседы работаем день как день, каждый по своему. Часто я представляюсь, когда вижу передо мною огромную даль да высокое небо равныны, что мы в России: и тогда я почти счастлив» [3, с. 479]. Положительное эмоциональное звучание концепта «даль / пространство» во втором январском письме становится более отчетливым, он реализован здесь многоплановым природным образом, пространственные характеристики которого — «огромная даль», «высокое небо», «равнина» — подчеркивают безграничность этого топоса в языковой картине мира русских писем и становятся воплощением образа любимой родины, России.

Нарушения лексико-грамматической сочетаемости языковых единиц, объективирующих концепт, обусловлены не только особенностями создания текстов на неродном языке, но и значимостью концепта «пространство / даль / край» в мироконцепции автора. Так, поэт обращается к лексической единице «пространство» вместо «расстояние» во фразе «пространство между нами слишком широкое»; в предложении «я вижу огромную даль» экспрессия образа достигается благодаря эпитету «огромный», нетипичному для русского языка в данном словосочетании. Инверсия в конструкции «я чужой земле» подчеркивает значение личностной характеристики «быть чужим чему-либо» и персонифицирует образ земли, делая ее активным участником бытия. Конструкции «я чужой земле», «преданность для вашего края» указывают на устойчивость образа земли (страны) как объекта, к которому автор испытывает потребность, желание приблизиться. Предлоги в выражениях «преданность для вашего края» и «смотреть до глубины души» служат усилению эмоционального плана высказывания: предлог «для» подчеркивает ощущение предназначенности поэта для России, «до» указывает на пространственный предел — автор заглядывает в самую глубину души, «до самого предела». Такие сдвиги языковых единиц говорят о многоплановости данного концепта в картине мира Рильке.

В лексико-семантическом поле исследуемого концепта обнаруживаются также и сочетания, традиционные для русского языкового сознания: «проститься с домом», «потерять родину», «пропасть по дороге» (смысловой план «отчужденность, отдаленность от земли») и «вернуться домой», «любовь к краю», «Россия не так далеко» (смысловой план «близость к земле / стране»). Для русского человека «без простора нет покоя», но простор «противопоставлен уютному маленькому домашнему миру, где человек в безопасности и покое» [2, с. 68–71]. Как и русская культурная константа «даль», рильковский концепт «даль / пространство» амбивалентен, он связан с ощущением счастья и страха одновременно: с одной стороны, — это мифологизированное волшебное пространство, далекая таинственная родина или близкое, реальное место жительства. Но в то же время даль, далекие пространства таят в себе угрозу отдаления от желаемого объекта, потери родины, внутреннюю тревогу. Таким образом, структура концепта «даль / пространство» в русском эпистолярии Рильке представляет собой смешение русских национальных и индивидуально-авторских смыслов. Этот концепт нашел отражение и в русскоязычных произведениях Рильке, в которых он получил новые смысловые планы и глубокое метафорическое наполнение.

Литература:

1.                 Бердяев Н. О власти пространств над русской душой. http://www.krotov.info/library/02_b/berdyaev/1918_15_06.html

2.                 Зализняк А. А., Левонтина И. Б., Шмелев А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки славянской культуры, 2005. 544 с.

3.                 Рильке и Россия: Письма. Дневники. Воспоминания. Стихи / Сост. к. М. Азадовский. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2003. 656 с.

4.                 Степанов Ю. С. Константы: Словарь русской культуры. М.: Академический проект, 2001. 990 с.

5.                 Тиме Г. А. Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе XIX-XX веков. СПб: Нестор-история, 2011. 456 с.



[1] Проект выполнен при поддержке гранта Президента РФ МК-2012

[2] Здесь и далее в оригинальных текстах сохранена орфография Р. М. Рильке.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle