Библиографическое описание:

Зильбер А. С. Глобально-политический проект Ю. Хабермаса: конкретные решения и принципиальные проблемы // Молодой ученый. — 2013. — №11. — С. 842-847.

Иммануил Кант, представив свой, во многом инновационный, проект глобального умиротворения политики, обозначил в нём лишь принципиальные ключевые моменты и не пытался убедить читателя многочисленными и подробными деталями его вероятного и желательного воплощения. Он открыто заявил, что предоставляет их выбор и реализацию практикующим политикам, которые в этой области способнее, чем философы — и этот тезис из «тайной статьи» мирного трактата вряд ли стоит считать всего лишь шуткой наподобие «спасительной оговорки». Ф. Герхардт считает умеренность в детализации дополнительным подтверждением того, что проект задуман как реалистичный [9, S. 90]. Время идёт — и начиная со второй половины XX века детали глобального регулирования политики всё-же становятся, ввиду своей открывшейся сложности, необходимым предметом философского обсуждения. Кантовский проект при этом стал лишь одним из многих ориентиров, но именно идеи его сторонника являются предметом данной статьи. Речь о Юргене Хабермасе, который, не отрицая явных слабостей и некоторых моментов ограниченности идей Канта, в целом доказывает правоту и актуальность данных им ориентиров: «этот проект международных отношений остаётся если не вполне актуальным, то, как минимум, весьма значимым, и с ним приходится считаться. Причём, нельзя сказать «по-прежнему считаться» или «неизменно считаться». Серьёзное внимание философов и политологов к политическим сочинениям Канта — феномен последних десятилетий прошлого века, никак не ранее, итоги можно подводить лишь промежуточные» [5, c. 5].

Хабермас отмечает, что Канту чуждо историческое сознание, которое стало господствующим лишь к 1800 году, и он остался равнодушен к проблеме культурных различий, заостренной ранними романтиками [5, с. 135]. Например, указывает на способность религиозных различий сеять рознь между народами — и тотчас ставит это под сомнение замечанием о том, что существуют различные религиозные книги и исторически сформировавшиеся разновидности веры, «но религия для всех людей и во все времена может быть только одна» [1, с. 287]. Кант не не осознал значение того, что европейское международное право глубоко укоренено в христианской культуре и было в ней объединяющим «фоном имплицитно различных ценностных ориентаций». Также он, следуя духу абстрактного Просвещения, не осознал взрывной силы национализма. В то время политическое сознание этнической принадлежности к какой-либо общности еще только формировалось; в течение XIX века национальное сознание опустошило Европу, и стало существенным импульсом империалистической экспансии индустриальных держав за океан [5, с. 156–157]. Однако в деятельности ООН принципы международного права радикально изменились в сторону неприятия всех форм этнической и религиозной дискриминации, и по степени гуманности превзошли установки и самого Канта (убеждённого в «гуманистическом» превосходстве европейской цивилизации и белой расы [5, с. 136]), и установки инициатора создания Лиги Наций Вудро Вильсона.

Можно ли сегодня считать эту напряжённость, между национальным и универсальным, снятой хотя бы в теории≤ В работе с красноречивым названием «Кантовский проект и расколотый Запад» Хабермас развёртывает своё дополнение к идеям классика, учитывающее современные реалии и, разумеется, соответствующее его собственной социальной теории, которая уже вовсе не кантовская. Это проект многоуровневой системы без всемирного правительства, не государство, но довольно строго оформленный союз государств, причём многоуровневый [5, с. 125–126]. На супранациональном (глобальном) уровне ООН (реформированная) могла бы обеспечивать мир и осуществление прав человека. На среднем, транснациональном, уровне национальные государства в различных регионах мира испытывают необходимость объединяться в «континентальные режимы» по типу Европейского союза, превратившегося в эффективного внешнеполитического актора. На этом уровне путём постоянных конференций и переговоров нужно решать сложные проблемы координирующей и системообразующей мировой внутренней политики, в особенности проблемы мирового хозяйства и экологии. Эту нишу крупных сильных игроков, способных действовать глобально, сегодня занимают, кроме ЕС, лишь отдельные институты типа ВТО и единственное пока в своём роде государство — США, которые по мнению Хабермаса являются единственной сверхдержавой и имеют соответствующие притязания, во многом вполне справедливые. Таким конкретным образом решается проблема выбора между единственно возможной в свете практического разума «позитивной идеей мировой республики» и единственно воплотимой идеей «негативного суррогата союза народов». Решение этой проблемы в сочинениях Канта осталось двойственным именно ввиду этого различения требований разума и политических реалий [1, с. 275]. И это дало почву для различных интерпретаций даже с учётом текста «Метафизики нравов»: с одной стороны, он более внятен, чем текст тракта 1795 года, с другой — на основе невозможности и нежелательности мировой республики он констатирует недостижимость вечного мира в целом, а эта констатация нуждается в пояснениях [2, с. 278].

На пунктах необходимой реформы ООН Хабермас останавливается подробно [5, с. 164–167]. Их можно разделить на две группы: принятие решений и реализация решений.

В принятии решений предлагается следующее:

-          более соразмерно представить государства и регионы мира;

-          развивать независимость Совбеза от национальных интересов и способность действовать по юридическим правилам при выборе повестки дня и в решениях о вмешательстве в ситуацию; ООН, по мнению Хабермаса, ослаблена, прежде всего, своей зависимостью от правительств, которые добиваются одобрения их действий своей национальной общественностью (и — можно добавить — лоббистскими кругами);

-          усилить легитимацию (пусть даже косвенную) законодательных решений Генеральной Ассамблеи и Совета Безопасности ООН со стороны хорошо осведомленной мировой общественности. Например, важно постоянное присутствие неправительственных организаций с правом слушания и обязанностью представлять отчеты в национальных парламентах. ООН достаточно слабой легитимации, а именно единодушного возмущения нарушениями базовых прав человека (на безопасность). И всё же, на супранациональном уровне задачи осуществления права требуют высоких легитимационных затрат, т. е. последовательно институционализированного участия граждан — для этого следует задействовать многократно опробованные государственные механизмы демократического волеизъявления.

Перенаселение Земли ускоряет переход от использования преимущественно негативной к использованию преимущественно положительной «формулы» [1, с. 308], к согласию политики и морали в кантовском смысле. Сегодня даже ещё «относительно слабая общественность», не имеющая «гарантированного организационно-правового доступа к общезначимым решениям», проявляет «спонтанную активность», которая открывает путь для легитимации «слабого соединения дискуссии и решений» Всемирной организации и для интеграции мирового гражданского общества [5, c. 132]. Электронные средства связи и «поразительные успехи» неправительственных организаций, действующих по всему миру, дополнительно стабилизируют инфраструктуру и усиливают сплочённость. Но эти же средства, — отмечает Хабермас, — используются электронными СМИ, особенно частным телевидением, для манипулирования и навязывания определенных доктрин в не меньшей степени, чем для просвещения.

Исполнение решений предлагается реформировать в следующих направлениях:

-                   улучшить финансирование исполнительных органов и предоставить в их полное распоряжение части силовых ресурсов отдельных государств-членов для гарантии эффективного осуществления решений Совбеза. Справиться с задачами ООН можно лишь «имея в распоряжении санкции, достигающие запугивающей степени превосходства»;

-                   способствовать расширению признания международных трибуналов, в их практике уточнять определение и кодификацию уголовных преступлений международного значения. «Право на войне» следует трансформировать в более легитимное «право в ситуации интервенции», которое по аналогии с внутригосударственными полицейскими правами защищало бы население, затронутое акциями ООН (облегчит реализацию этого права, например, развитие высокоточного оружия).

Статьи 3 и 5 «мирного договора» Канта запрещают регулярные государтвенные армии и вмешательство одного государства в дела другого [1, с. 261–263]. Хабермас предлагает сохранить и усовершенствовать используемую ООН практику международных трибуналов, миротворческих войск и гуманитарной интервенции, не видя им альтернатив. В его проекте они формируются на основе национальных регулярных вооружённых сил, и на транснациональном уровне находится место не только для международных организаций, но и для крупных государств, имеющих ресурсы для выполнения роли регулятора (при всей неопределённости границ этой роли). Эта практика соответствует фундаментальным политическим принципам Канта, выявленным его интерпретаторами: 1. политика, служащая реализации права, не может исключить применение при этом насилия, каким бы демократичным ни было правотворчество; 2. в обеспечении международного права следует использовать внутригосударственную монополию на насилие [9, S. 86]. Запрещены вооружённые силы, служащие надгосударственной политической инстанции, ООН же предполагается инстанцией правовой.

Шансы на форсирование «застопорившейся» реформы Всемирной организации Хабермас видит в том, что мировая политика входит в постнациональную фазу развития. Частные правовые разработки, необходимые транснациональным корпорациям и неправительственным организациям, могут утверждаться только государствами и органами надгосударственных политически организованных общностей. «Чем быстрее государства научатся удовлетворять свои национальные интересы, используя новые каналы «управления без вмешательства правительств», тем раньше они смогут заменить традиционные формы дипломатического давления и военной угрозы «мягкими» формами властвования» [5, с. 168–169]. К развитию кооперации и горизонтальных правовых связей международное сообщество побуждается также угрозой глобального терроризма. По мнению Хабермаса, именно они могут обеспечить в полном объёме сочетание социального обновления и самокритичного взаимопонимания между культурами, которое позволяет добраться до корней терроризма, в то время как в борьбе с его внешними проявлениями эффективно взаимодействие полиции и служб безопасности [5, с. 176–177].

Что касается легитимации — проблема несколько сложнее, и здесь проект Хабермаса сталкивается с критикой, в частности, его идеи «конституционного патриотизма». Этот концепт призван обозначить желаемую гармонию между национальной и глобальной солидарностью. Зачем нужна вторая — понятно, необходимость первой следует из признания того факта, что личность нуждается в национально-государственном горизонте своего мировоззрения, а общие демократические принципы нуждаются в особой интерпретации в каждой конкретной конституции в соответствии с менталитетом и традициями народа. Критика же заключается в том, что реальность ещё более проблематична, и реальный конституционный патриотизм либо слишком сильный для поддержки чаяний Хабермаса, либо слишком слабый [8, 472]. В сильной форме он сплачивает народ вокруг его собственной интерпретации абстрактных принципов ценой его исключения из деятельного участия в работе международных институтов или самоидентификации с ними. В слабой форме он создаёт приверженность только к формальным процедурам реализации конституционных принципов, не образуя этическую общность, необходимую для содействия демократической делиберации и принятию коллективных решений.

Второй пункт критики также относится к требуемой легитимации, а именно к тому, что в ней сходятся демократия и права человека. В работах 90х годов Хабермас отрицает возможность такой демократии, которая не знает исключений. Всякое демократическое сообщество должно, — полагает он, — отличать своих членов от остальных. Отсюда возможны два вывода: либо ориентироваться на «слабую» форму конституционного патриотизма, либо вводить глобальные ограничения на полноту прав наподобие тех, которые представлял себе Кант, утверждая в учении о праве необходимость некой экономической и юридической самостоятельности граждан [2, с. 235]. Если полагать космополитизм таким движением, в которое должны внести вклад все деятельные граждане, то он повторяет недостатки слепой приверженности национальному. Если же мыслить космополитизм как ступень социальной и политической жизни, следующую за национализмом, то оказывается, что он сосуществовал с современным национальным государством чуть ли не с момента его появления [8, S. 484].

Встает вопрос: какие глубинные веские основания склоняют Хабермаса к тому, чтобы несмотря на упомянутые трудности, им самим осознанные, чтобы видеть средство решения современных проблем именно в постнациональных практиках, считать что они подходят для этого более, чем усиление руководящей роли национальных (государственных) демократических сообществ≤ Эти основания есть, попробуем раскрыть их.

Первая группа оснований касается преобладающего социально-экономического и культурного содержания современной эпохи, в которой пребывает прежде всего западный, и в растущей степени также весь остальной мир. Один из аргументов, выдвигаемых Хабермасом в поддержку проекта массового распространения общностей типа Европейского Союза, состоит в том, что гражданам нужен «жизненный мир», систематически отвечающий на вызовы глобализации [5, с. 36, 70]. Его конструирование и поддержание требуют именно таких политических форм как мультикультурная организация государств Европы, противостоящая силам фашизма и национализма. Однако транснациональные общности типа ЕС являются необходимым, но не достаточным условием для взятия политической ответственности за противостояние вызовам глобализации, и Хабермас понимает это. Наконец, многие из тех, кто разделяет его энтузиазм по поводу европейской интеграции, рады тому, что ЕС устроен функционально и снимает барьеры, создаваемые государствами для движения капитала, рабочей силы, и приватизации коммунального хозяйства. Но близкие к их базовым установкам имеют также многие из тех, кто против транснационального развития по функциональному пути. А именно, они также считают нужным в условиях глобализации сохранять этот чисто политический импульс социально-демократической трансформации. Хотя реализацию этого они видят в институтах национально-государственных.

Обе эти позиции не учитывают культурного измерения и тем самым противостоят подходу Хабермаса, поэтому хотелось бы видеть более конкретные исторические аргументы в поддержку его позиции. Иначе мы бессильны возразить тому, что Европейский Союз лишь политическое решение проблем глобализации капитала. Впрочем, именно в капитале (точнее, в торговом обороте) видел миротворческую силу Кант, загадочно обозначив её как «природную гарантию» мира [1, с. 279]. А Хабермас предлагает лишь следующий контраргумент к вышесказанному: повседневный опыт растущей взаимозависимости уже незаметно меняет самовосприятие государств и их граждан. Нормы, которые сначала зачастую признаются многими гражданами и чиновниками только вербально, постепенно превращаются во внутренние установки. Государства учатся воспринимать себя членами крупных политических общностей. Хотя «эту гибкость ограничивает обремененность существующими формами солидарности, если национальные государства объединяются в континентальный режим» [5, с. 169–170].

Хабермас также осознаёт, что современная идея нации или народа государства, как она обрисована в его собственной теории конституционного патриотизма, не менее искуственна, чем идея транснационального политического сообщества [5, с. 142]. Обе направлены на создание политической общности правосубъектов, являющихся носителями различной культуры, язков, религий, разного происхождения, в том числе национального. Поэтому, даже если сегодня разнообразие европейцев выше, чем в недавнюю эпоху расцвета национального государства, это ещё не означает, что пора констатировать принципиальное отмирание национального государства или национализма, в том числе в Европе.

Наконец, антифашистская роль ЕС. Говоря о ней, Хабермас констатирует, что после взлёта и падения конкретно германского нацизма национализм более не может быть этической нормой и что национальная идентичность, основанная на единстве культуры, языка и традиционного образа жизни, более не может быть привязана к государству как организационной форме [6, с. 215]. То есть, фашизму придаётся именно национальный смысл, но ведь это верно лишь на половину. Как показала, к примеру, Ханна Арендт, фашизм был движением политико-экономическим по сути, пожалуй, много более, чем национально-культурным [7].

Во вторую группу стоит выделить метафизические основания. Они касаются аспектов воплощения идеи права. Кант выбирал космополитическую перспективу как продиктованную не социальными и политическими тенденциями, а прежде всего требованиями разума. Он вывел идею всемирного права из постулатов практического разума, которому мало одного только гражданского сообщества, и представил всемирную справедливость как продукт Провидения и закона природы. В «Метафизике нравов» Кант повествует о том, что наш долг приближать вечный мир, обеспеченный союзом государств, невозможно вывести из опыта проявления наших склонностей; следовать этому долгу предписывает именно категорический императив [2, с. 281–282]. Пожалуй, схожий или даже тождественный путь аргументации можно приписать Хабермасу, поскольку он склонен рисовать свою поддержку космополитизма как разумную необходимость, и утверждает, что космополитизм просто «должен быть институциализирован» [3, с. 210]. Его подход предполагает, что демократическое сообщество просто не может избежать участия в проекте реализации права на глобальном уровне, что неудивительно в свете его выводов о том, что универсалистские принципы превосходят принципы национального самоопределения во всех отношениях [4, с. 190–193]. Эта позиция — больше чем сумма прагматических аргументов, и таки мобразом можно было бы объяснить, почему Хабермас считает императивным выбор в пользу постнациональной политики.

Однако в конечном счёте Хабермас, пожалуй, должен был бы отклонить такой путь оправдания космополитизма. Потому что один из ключевых недостатков, которые он видит в кантовской теории космополитизма, находится как раз в её концептуальном каркасе, а именно в её метафизических источниках, сопровождающих его. Хабермас не выводит идею вечного мира из априорных принципов права. Он предлагает постметафизическую идею: если индивиды могут разрабатывать законы, для которых они же являются субъектами, то форма и содержание этих законов должны определяться в интерсубъективных процессах делиберации. Задача здесь в том, чтобы включить демократические процедуры в определение космополитического права. В то время как Кант сквозь грохот современных ему битв декларировал тезис о том, что хитрость природы состоит в неумолимом приближении к универсальному космополитическому концу истории, и в этом было философское утешение его воинственной эпохи, Хабермас вводит недетерминисткую форму понимания исторической эволюции, обращает внимание на такие силы и факторы, которые равнозначны вышеупомянутым, но при этом разрушают кантовскую схему универсальной истории, и наконец ищет такое место между кантовской метафизикой нравов и его же философией истории, в котором можно воздать политической необходимости всемирной солидарности. Неудивительно, что при этом он отклоняется от кантовской трансцендентальной дедукции космополитического права. С точки зрения Хабермаса [10, S. 309–313], она недостаточно прочно связана с процессами межличностной рациональной делиберации и создаёт для свободы больше ограничений, чем необходимых условий –именно таких, какими их представлял себе Кант. Среди аспектов кантовской философии морали и политики, вызывающих тревогу Хабермаса, примечателен следующий: личные права представлены в ней как необходимые ограничения демократического обмена мнениями, и политические сообщества обладают ими независимо от конкретной коммуникативной обоснованности этих прав. Собственные разработки Хабермаса направлены в противоположном направлении: включить выработку личных прав в радикально демократичную практику и развить интенцию невозможности мыслить права и демократию отдельно друг от друга. Хотя он не всегда рассуждает о всемирном праве и транснациональной политике в таком ключе, но его работы проникнуты идеей того, что и то и другое должны выражать разумную волю граждан, достигших консенсуса, а не только априорные дедукции философов.

Дистанция между Кантом и Хабермасом, образуемая этим различием, очень велика. Кант видит космополитизм необходимым для полной реализации идеи права. С его позицией плохо сочетается предположение, что мы можем уклониться от этой реализации или отклонить всемирное измерение справедливости как нерациональное. Хабермас, напротив, полагая постнациональную политику необходимой и желательной, не выводит её с помощью трансцендентальной дедукции, а полагает ответом на неспособность национального государства обеспечить свободу своим гражданам, отдав должное как свободе перемещения глобального капитала, так и иррациональным манифестациям национального суверенитета. То, что последние как бы повышают степень космополитизма, ещё не значит, что они навязываются нам сверху. Хабермас полагает постнационализм таким проектом, который граждане разделяют (вступают в него) и реализуют на своё усмотрение, проект интерактивный и интерактивно регулируемый с обратной связью, а не чётко предзаданный. Отклоняя всякую метафизическую точку опоры для решения проблемы справедливого космополитизма, Хабермас отвергает и скрытый детерминизм кантовской философии истории, и скрытый морализм его метафизики права. Однако эта метафизика всё же по-прежнему могла бы быть мощным инструментом обоснования конкретно постнационального ответа на современные вызовы, поэтому расставание с ней проходит небезболезненно, даже если принять необходимость «постметафизической реконструкции» идей Канта.

Третья группа аргументов — идеи об эволюции национального государства и особое понимание Европы как носителя ценностей космополитизма. Это близко к просвещенческим идеям, позднее развитым социологами, к примеру Э. Дюркгеймом, о том что национализм и космополитизм следует рассматривать не в оппозиции друг к другу, а как родственные и совместимые принципы [8, S. 487]. Одно из проявлений такого подхода — концепция «универсального народа» (нации, государства), чьи частные интересы и ценности соответствуют интересам человечества в целом, или даже совпадают с ними чуть менее чем целиком. Такое государство видели во французской республике создавшие её революционеры. Для коммунистов олицетворением такой страны, идущей к мировой революции, стал Советский Союз. Для проповедников неолиберального свободного рынка это современные США. И в идеях Хабермаса просматривается тенденция видеть носителя универсальных ценностей именно в европейской форме транснационального политического объединения. В Европе он находит такую межгосударственную солидарность, которая позволяет продолжать практики социального государства на континентальном уровне [5, с. 169], а также готовую почву для развития международного понимания справедливости и космополитического сознания граждан. Европу он представляет оплотом прав человека, делиберативной политики, ориентированности на гражданские ценности. В таком свете она предстаёт как искомое им континентальное гражданское сообщество, которое, не будучи ни чистым Западом, ни чистым Востоком, хотя и не является эксклюзивным воплотителем личных прав или демократии, но объединяет их и показывает их родственность.

Явная слабость этого концепта в том, что (также как и в проекте Канта) не учитывается, если не отвергается, основополагающая роль христианского наследия в основании европейской цивилизации. По крайней мере, анализу этой роли стоило уделить внимание, равно как и вообще, по крайней мере «на всякий случай», четко показать, будь это даже в сотый раз в истории философии, что мировые религии, не говоря подробнее о конкретных типах менталитета, не имеют непреодолимых различий и все в целом соответствуют основному содержанию прав человека и приемлемых политических практик обеспечения этих прав. Хабермас не рассматривает европейское национальное вне связи с политическим или в приоритет к нему. Остаются за скобками войны, империализм и тоталитаризм, освещается только положительное наследие прошлого, негативное считается умершим и похороненным. Если снова применить смягчённую и указующую формулировку — следовало бы по крайней мере обосновать такой подход и обозначить своё понимание тайны перелома в европейской политической истории в 30–40 годах XX века. С другой стороны, такой подход опасен ещё тем, что от него недалеко до некоторой формы шовинизма, основанного на паневропеизме. Однобокий взгляд на историю одного континента вполне близок к однобокой избирательности в поиске универсальных ценностей — таких ходов открыто опасается сам Хабермас.

Подведём итоги: Хабермас избирает своим ориентиром глобально-правовой проект Канта. Он справедливо отмечает аспекты, в которых этот проект был регионально и эпохально ограничен. Далее, он довольно детально модернизирует этот проект, развивает конкретные представления о возможной и желательной его реализации в соответствии с современными тенденциями мирового политики, отчасти опираясь на установки самого Канта — к примеру, «формулу публичного права». Но в некоторых ключевых моментах, которые нельзя сходу назвать просто устаревшими, он отходит от этих установок. Общая форма его политико-правовых предложений не вызывает у нас возражений, вопросы возникают главным образом о путях их обоснования, которые касаются того, что стоит за реальной динамикой правовой и культурной универсализации и партикуляризации современного мира. Было указано три основания для космополитической позиции Хабермаса. В космополитизме он видит, во-первых, правовую форму, наиболее адекватную новым социальным и политическим реалиям; во-вторых, необходимую ступень полноценной реализации идеи права; наконец, в-третьих, необходимую ступень эволюции национального государства. И все эти три основания едва ли можно считать убедительными и достаточно весомыми для выбора между национальной и космополитической формой ответа на вызовы современности.

Литература:

1.        Кант И. К вечному миру // Соч.: В 6 т. Т. 6. М.: Мысль, 1966.

2.        Кант И. Метафизика нравов // Соч.: В 6 т. Т. 4. Ч. 2. М.: Мысль, 1965.

3.        Хабермас Ю. Есть ли будущее у национального государства≤ // Хабермас Ю. Вовлечение другого: Очерки политической теории. М.: Наука, 2001. С. 197–228.

4.        Хабермас Ю. Политический либерализм — полемика с Джоном Ролзом // Хабермас Ю. Вовлечение другого: Очерки политической теории. М.: Наука, 2001. С. 119–197.

5.        Хабермас Ю. Расколотый Запад. М.: Весь мир, 2008.

6.        Хабермас Ю. Учиться на опыте катастроф≤ Диагностический взгляд на «краткий» XX век // Хабермас Ю. Политические работы. М.: Праксис, 2005.

7.        Fine R. Political Investigations: Hegel, Marx, Arendt. London, Routledge, 2001, ch. 8.

8.        Fine R., Smith W. Jürgen Habermas’s Theory of Cosmopolitanism // Constellations. 2003. Vol. 10. No. 4. P. 469–487.

9.        Gerhardt V. Immanuel Kants Entwurf “Zum ewigen Frieden“: eine Theorie der Politik. Darmstadt: Wiss. Buchges., 1995.

10.    Habermas Jü. Kants Idee des Ewigen Friedens aus dem historischen Abstand von 200 Jahren // Die Einbeziehung des Anderen. F.a.M.: Suhrkamp, 1996. S. 293–319.



[1] Исследование выполнено при поддержке РГНФ, проект № 12-03-00321а «Исследование влияния политической философии Канта на современные западные политические теории».

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle