Библиографическое описание:

Разбаева Е. В. Фракийские элегии В. Г. Теплякова и процессы циклообразования первой половины XIX века // Молодой ученый. — 2013. — №4. — С. 360-363.

В статье исследуются вопросы трансформации жанра элегии во 2-й четверти 19 века с точки зрения процессов циклизации на примере элегического цикла одного из поэтов пушкинской поры В. Теплякова.

Ключевые слова: циклизация, элегия, композиционные особенности.


Key words: poetic cycle, composition, elegy.


В начале XIX века в литературе идет процесс переосмысления и перестройки системы жанров, унаследованных от классицизма. Жанр элегии на этом этапе эволюционирует от «унылой» элегии к элегии нового типа, утрачивающей многие традиционные черты.

Творчество талантливого поэта второго плана пушкинской эпохи В. Г. Теплякова приходится на время наступления новой поэтической поры, предвосхищавшей отдельными чертами Лермонтова. Исследование его элегий даёт возможность охарактеризовать движение эстетических представлений первой половины XIX века, что позволяет проследить некоторые черты исторического развития русской лирики в целом.

В этом отношении показателен интерес современной филологической науки к проблемам перестройки жанровой системы в начале XIX века, в частности, к появлению новых жанровых форм, таких, например, как цикл (В. Э. Вацуро, Л. Я. Гинзбург, М. Н. Дарвин, Ю. В. Манн, В. А. Сапогов, С.А Фомичев, И. В. Фоменко).

«Фракийские элегии» стали результатом археологического путешествия Теплякова в Болгарию в 1829 году. Одновременно Тепляков написал «Письма из Болгарии», которые в переработанном виде составили прозаический цикл. Тепляков считал «Фракийские элегии» основным своим литературным произведением, «главными волнами нашего моря» и отмечал их жанровое своеобразие и новизну. В письме к Одоевскому Тепляков писал: «Я бы намекнул, что по роду Фракийские элегии суть дурная или хорошая новизна в нашем отечестве, дав посредством сего заметить, что автор отнюдь не румяный, не трепетный юноша, выступающий впервые на литературном поприще» [7, c.25–34].

«Фракийские элегии» написаны Тепляковым в форме путешествия. Каждая из семи «Фракийских элегий» представляет собой этапы путешествия, которое совершает лирический герой. Названия элегий указывают на конкретное место маршрута, где находится путешественник: 1. «Отплытие»; 2. «Томис»; 3. «Берега Мизии»; 4. «Гебеджинские развалины»; 5. «Гебеджинские фонтаны»; 6. «Эски-Арнаутлар»; 7. «Возвращение». Подобный композиционный принцип Тепляков использует и в «Письмах из Болгарии», состоящих из семи писем и представляющих прозаический эквивалент этого же путешествия. Кроме указания на место своего пребывания (три первых письма из Варны, остальные четыре — из Гебеджи, Девно, Правод и вновь из Варны), Тепляков по закону жанра ставит и даты. М. Н. Дарвин указывает на «характер дневниковости», формальные признаки путевых очерков в стихах [1, c. 266].

В анонсе, опубликованном в «Московском наблюдателе» про «Фракийские элегии» было сказано: «Этот род произведений есть совершенно небывалое в нашей поэзии, этот ряд очаровательных картин Востока, не имеющих связи, но столь проникнутых чувством поэта, что их можно принять за одну цельную поэму» (Московский наблюдатель. 1836. Апрель. Кн. 2. С. 740) [7, c. 28]. Таким образом, критик весьма прозорливо указал на главное отличительное свойство поэтической манеры Теплякова. Его мышление циклами естественным образом приводило к созданию некоторых крупных поэтических единств, которые были значительнее отдельно взятого стихотворения, откуда и приходило на ум сравнение с поэмами.

Если критик «Московского наблюдателя» видел во «Фракийских элегиях» Теплякова нечто, похожее на «цельную поэму», то Пушкин — единство лирического героя, «фантастическую тень Чильд Гарольда».

Помимо прямого влияния Байрона, отмеченного Пушкиным, важно и упоминание об Овидии, точнее, оценка его творчества в контексте общих рассуждений о «невольности таланта», явленного в подражании. Упоминая о книге “Tristium”и «Элегиях понтийских», он говорит, что в них «более истинного чувства, более простодушия, более индивидуальности и менее холодного остроумия» [5, c. 82–91], чем в других его произведениях. У Теплякова есть некое соответствие Овидию, и не столько его «характеру» (как автору и одновременно герою «скорбных» элегий), сколько самим элегиям Овидия, объединенных в поэтической книге как источнику подражаний [1, c, 110].

Уже тот факт, что Тепляков, подобно Овидию, счел необходимым пронумеровать свои элегии порядковыми числительными («Первая фракийская элегия», «Вторая фракийская элегия» и т. д.), придав им внешнюю «античную» стройность, свидетельствует о многом — и о прямом подражании, и о той «памяти жанра» (М. М. Бахтин), которая является непосредственной основой собственно литературного развития. Элегия же является обязывающим жанром.

Очень важным признаком элегии, несмотря на то, что элегия в чистом виде как бы и не существует, Пушкин считал ее соотносимость с «первой элегией», возникшей в эпоху античности (элегии Тибулла, Овидия, Проперция). Когда поэт пишет над или под своим стихотворным текстом слово «элегия», ему от подражания трудно уйти, даже если внешне этого подражания и вовсе не существует. Важно ещё и то, что создается устойчивая традиция развертывания такого представления не в отдельном стихотворении, а в организованном контексте. По М. Н. Дарвину, форма подражания поэтому не отдельный текст, а единство текстов, чаще всего цикл [1, c. 110].

Т.о., выведенная Пушкиным формула подражания, включающая в себя невольное проявление таланта в «следовании по стопам гениям», «чтобы дать вторичную жизнь образцу», имеет большое значение для понимания не только «Фракийских элегий» В. Г. Теплякова, но и процессов, происходивших в русской поэзии первой трети 19 века.

Как мы уже отмечали, «Фракийские элегии» можно отнести к разряду явлений, родственных и творчеству Пушкина. Это сходство наблюдается, например, в уже обозначенных вопросах художественной циклизации. Можно заметить, что собственные стихотворные циклы Пушкина тоже строились на основе подражаний: «Подражание Корану» (1824), «Песни Стеньки Разина» (1827), «Песни западных славян» (1834) [2, c. 5]. Создается впечатление, что циклы Пушкина создавались как бы невольно, на основе уже готовых групп произведений. Внешне всё выглядело так, как будто индивидуальное творчество состояло только в характере отбора и расположения отдельных текстов, в переакцентуации и актуализации отдельных тем и мотивов [1, c. 86].

На примере творчества Теплякова и Пушкина можно более или менее утвердительно говорить о том, что само формирование циклических форм происходило исподволь на основе «подражания» готовым традиционным объединениям произведений, отличающихся, как правило, принадлежностью к одному жанру [1, c. 86].

Таким образом, циклизация в поэзии пушкинской эпохи не носила еще от начала и до конца личностного, как бы «инициативного» характера, она все еще находилась в зависимости от внешних жанровых форм, подражая им и существенно преобразуя их изнутри. Лирические объединения, появлявшиеся в творчестве русских поэтов первой трети XIX в., как правило, воспроизводили некие традиционные литературные схемы, а потому «опознавались» чаще всего через жанры-«протагонисты» [1, c. 86].

В критической оценке «Фракийских элегий» Теплякова Пушкиным просматривается одна важная особенность всего процесса циклизации в русской поэзии первой трети XIX в., а именно его неизбежная зависимость от устойчивых традиционных жанровых форм объединения произведений. Циклообразование в поэзии возникало чаще всего там, где творчество рождалось как бы на основе заимствования или действия художественной памяти, там, где существовала установка на восприятие некоего готового литературного источника или источника, способного стать таковым. То есть процесс циклизации в поэзии начала XIX в., несмотря на очевидные изменения по сравнению с предшествовавшей эпохой литературного развития, протекал в устойчивом русле творческого подражания [1, c. 86].

С оценкой Пушкиным «Фракийских элегий» как целого связано и ощущение единства лирического героя, и сквозного для «Фракийских элегий» мотива путешествия. В рецензии он аргументирует эту мысль следующими примерами: «вскоре поэт плывет мимо берегов, прославленных изгнанием Овидия», «вскоре из глаз поэта исчезают берега, с которых низвергаются в море воды семиустного Дуная» [5, c. 82].

Форма лирического цикла привносит новые художественные возможности. Как отмечает В. А. Сапогов, у поэтов конца 19-начала 20 вв. цикл являет собой новое жанровое образование, стоящее между тематической подборкой стихотворений и лирической бессюжетной поэмой. Каждое произведение, входящее в такой цикл, может существовать как самостоятельная художественная единица, но, будучи извлечено из него, теряет часть своей эстетической значимости; художественный смысл цикла шире совокупности смыслов отдельных произведений, его составляющих [6, c. 398].

Показательны некоторые параллели, которые можно провести между намечавшимся в 1830-е годы к публикации разделом под названием «Стихи, сочиненные во время путешествия» и «Фракийскими элегиями».

Цикл «Стихов, сочиненных во время путешествия (1829)», которые Пушкин готовил к изданию в сборнике стихотворений 1836 года, по словам Л. Б. Модзалевского, представляет «особый интерес»: «Пушкин хотел ввести новое жанровое определение, объединив в нем свою лирику, желая при этом, может быть, подчеркнуть свое творчество во время поездки на Кавказ в 1829 г». [4, c. 20]. О возрастании тенденции к циклизации в творчестве Пушкина пишет также С. А. Фомичев [8, c. 36].

Объединенные общим заглавием, связанные мотивом путешествия и подчиненные ему своим расположением, как «Стихи, сочиненные во время путешествия (1829)», так и «Фракийские элегии» приобретают строгий порядок, становятся законченным художественным целым.

«Фракийские элегии» Теплякова, как было упомянуто выше, создавались параллельно с прозаическими очерками «Письма из Болгарии» в течение 1829 года. Цикл состоит из семи элегий, каждая из которых как бы фиксирует какую-то определенную «точку» на «карте» путешествия лирического героя («Отплытие», «Томис» и т. д. — см. выше). Все элегии расположены в строгом соответствии с хронологией — с марта по июль 1829 г., что придает «Фракийским элегиям» Теплякова характер дневниковости, последовательных записей по случаю.

Налицо — все формальные признаки путевых очерков в стихах: авантюрность сюжета, который отражает некую последовательность событий, происшествий, встреч, являющихся содержанием путешествия; глубина авторского обобщения действительности; художественная образность в описании дорожных наблюдений, впечатлений от новых стран, местностей, постепенное развертывание изображения, широкая панорама происходящего.

Даже из простого чтения заголовков нетрудно заметить, что все они связаны между собой сквозным сюжетом путешествия, имеющим начало и конец. Однако описание перипетий путешествия носит подчиненный характер: оно уступает место сосредоточенным раздумьям поэта-странника над судьбами мира и цивилизации [1, c. 112]. Каждая элегия строится по одной композиционной схеме: сначала подбирается эпиграф, соответствующий основной теме элегии, а затем (в минимальном «сюжетном» обрамлении) следует рефлексия лирического героя, бьющегося над разгадкой «тайны» мировой истории. Невыразимость путем прямого высказывания «тайны» жизни подчеркивается смыслом-изречением Пьера-Симона Балланша (1776–1847), предпосланном в качестве эпиграфа всему разделу «Фракийских элегий» Б. Г. Теплякова: «Мои уста отказываются от всякого языка, ибо он не является подлинным одеянием мысли... лира же моя, подобно сверхъестественной силе, издает лишь внушенные ей свыше звуки» [7, c. 101]. Этот эпиграф был взят из сочинений французского писателя и представлял афористическое обобщение идей, выраженных в его «Опыте об общественных учреждениях».

В отличие от лирического цикла Пушкина, во «Фракийских элегиях» нет определенно названной героини, с которой бы был связан романтический мотив любви к местной красавице. Называя себя «поэтом без имени, любовником без любви», лирический герой в своих излияниях лишь сокрушается об ее отсутствии. В «Пятой Фракийской элегии. Гебеджинские фонтаны»:

Нет той, чья б нежность примирила

С надеждой друга своего,

В душе б гармонию святую водворила

И мир бы внутренний его

Пред ним самим разоблачила! [7, c. 126]

У Теплякова не намечаются даже контуры любовного сюжета, есть лишь смутный, неопределенный намек на любовные отношения, который звучит довольно обобщенно, не характеризуется какими-либо индивидуальными чертами: «Где <…> прогулки тайные над озером садовым, Когда любовной пери тень Скользит над розами, под месяцем перловым…» («Седьмая Фракийская элегия. Возвращение») [7, c. 135].

С точки зрения развития сюжета путешествия отдельные произведения, связываясь друг с другом, создают иллюзию «пространственного перемещения» героя и тем самым единство построения цикла.

В стихотворном цикле Теплякова важную роль образ Фракии. Само обозначение части нынешнего Балканского полуострова древним названием сообщает месту идиллические черты, связанные с приемом исторического дистанцирования. Это дает возможность включить в формирующуюся в элегиях картину мира образ античности. Актуализация античной классики, постоянное переживание античного наследия выражает особо чуткое восприятие автором идей «гармонического равновесия между обществом и индивидом, между традицией и историческим динамизмом» [3, c. 25] в сложную эпоху правления Николая I.

Путешествие лирического героя в страну древней Фракии оказывается одновременно и путешествием в прошлое. В самом подборе эпиграфов к элегиям по мере их последовательного развертывания поэтическое слово-сентенция передается от Овидия к Шиллеру и через него к Жуковскому и Беранже. Историческое пространство, втягивающееся таким образом в сферу рефлексии лирического героя, охватывает протяженность от античности до современности. Начало и конец пути органически совпадают с познанием лирическим героем круга мировой истории («Века — веков лишь повторенье!».. [7, c. 119]), который удивительно напоминает концепцию циклического развития Дж. Вико [1, c. 112].

Продуманный порядок лирических произведений придает обоим циклам динамизм, особую направленность развития, подчиненного «логике» путешествия. «Странствие» лирического героя носит, однако, поэтический (или даже поэтико-философский у Теплякова) характер.


Литература:

  1. Дарвин М. Н. Формула подражания: («Фракийские элегии» В. Г. Теплякова в оценке А. С. Пушкина) // Сибирская пушкинистика сегодня: Сб. науч. ст. Новосибирск, 2000.

  2. Измайлов Н. В. Лирические циклы в поэзии Пушкина 1830-х годов // Пушкин. Исследования и материалы. М., 1958. Т. 2.; Сандомирская В. Б. Из истории пушкинского цикла «Подражания древним» (Пушкин и Батюшков). Временник пушкинской комиссии 1975. Л., 1979; Савченко Т. Т. О композиции цикла 1836 года // Болдинские чтения. Горький. 1979; Фомичев С. А. «Подражания Корану». Генезис, архитектоника и композиция цикла // Временник пушкинской комиссии 1978. Л., 1981; Фомичев С. А. «Песни западных славян» (История создания, проблематика и композиция цикла) // Духовная культура славянских народов. Л., 1983.

  3. Кнабе Г. С. Русская античность. М., 2000.

  4. Модзалевский Л. Б. Новое в неосуществленном издании стихотворений Пушкина 1836 г.// Книжные новости. 1936. № 7.

  5. Пушкин. Т.12.

  6. Сапогов В. А. Цикл // Краткая литературная энциклопедия: В 8 т. Т. 8 / Под ред. А. Суркова. М., 1975.

  7. Тепляков В. Г. Книга странника: стихотворения, проза, переписка / Издание подготовили Е. В. Петренко и М. В. Строганов. Тверь, 2004.

  8. Фомичёв С. А. Поэзия Пушкина: Творческая эволюция. Л., 1986



Обсуждение

Социальные комментарии Cackle