Библиографическое описание:

Аристова В. Н. Французская инвективная лексика в речевой конфликтной коммуникации // Молодой ученый. — 2012. — №8. — С. 172-177.

Теория и практика анализа бытового разговорного дискурса – иногда называемого также анализом разговора или конверсационным анализом (англ. conversation analysis) восходит к началу 1970-х годов и к деятельности группы американских социолингвистов на базе так называемой «этнометодологии». Согласно заявленной цели этнометодологии, аналитику при анализе материала следует рассматривать процессы интеракций, выполняемые рядовыми представителями культурно-этнической группы. Исследователи стремились понять процедуры социально-речевого взаимодействия с позиций «обычного человека», реализуемые в следующих экстралингвистических условиях: спонтанность, неофициальность общения и непосредственное участие коммуникантов в естественной интеракции [11; р.65].

Анализ бытового разговорного дискурса в настоящей статье – репрезентация общих принципов этнометодологии, примененных к языковому взаимодействию коммуникантов в конфликтном речевом взаимообмене. При этом необходимо отметить, что инвективная лексика тесно связана с конфликтной коммуникацией и во многих отношениях неотделима от нее. Этим объясняется наш интерес к конфликтному речевому акту, который полностью отвечает понятию коммуникативного акта как двунаправленного процесса обмена речевыми актами, совершаемыми коммуникантами по принципу «иллокутивного вынуждения» [11].

Исследование конфликтного коммуникативного акта строится с учётом его дискурсивной и прагматической природы, в рамках социально-ролевых и межличностных отношений и с учётом широкого социально-культурного и психологического контекста.

Конфликт – парный поведенческий акт, поскольку его необходимо рассматривать с позиций двух субъектов общения, и, следовательно, он может рассматриваться как единство двух или нескольких дискурсов, количество которых зависит от состава коммуникантов в том или ином речевом акте. Это специфическое взаимодействие партнёров реализуется либо в развитии эмпатии либо антипатии, при этом, согласно конвенциальным нормам общения, чувство антипатии должно скрываться и имеющиеся расхождения следует вербализовать в корректной форме. В случае конфликтного общения ни первое, ни второе не соблюдается [7, р.112].

Нас же интересует, прежде всего, то, что психологи называют «внешней» стороной, то есть вербальное проявление агрессии. В этой связи продуктивным видится рассмотрение вербально-агрессивного речевого акта, который Е.Ю. Сидорова определяет как «речевого действия, содержащего вербально-выраженную агрессию говорящего, направленную на адресата либо третье лицо» [5].

Очевидно, что значение высказывания как такового может отличаться от значения высказывания применительно к той или иной речевой ситуации. Это позволяет нам вслед за Е.Ю. Сидоровой выделить прямые и косвенные вербально-агрессивные акты. В прямых вербально-агрессивных актах иллокутивная цель говорящего выражена открыто (адресант открыто оскорбляет, унижает). В случае, если агрессия в речи представлена имплицитно (косвенно, замаскированно), мы говорим о косвенных вербально-агрессивных актах. Опираясь на классификацию Ю.В. Щербининой, а вслед за ней Е.Ю. Сидоровой, мы выделяем следующие вербально-агрессивные акты: оскорбление, враждебное замечание, угроза, грубое требование, грубый отказ, порицание (упрёк) обвинение, ирония.

При оскорблении коммуникативное давление на личность происходит через воздействие на ее ценностную сферу. Используя вербально-агрессивный акт оскорбления, адресант завоевывает доминирующее положение. Защитное оскорбление является реакцией на предшествующее проявление агрессии. С психологической точки зрения при использовании защитного оскорбления происходит выплеск негативных эмоций (катарсис). В целом, оскоблением можно назвать любое слово или выражение, содержащее обидную характеристику адресата. В случае, когда агрессия направлена сознательно, и адресат целенаправленно подбирает слова, чтобы посильнее унизить оппонента, речь идёт о намеренном оскорблении. Косвенное оскорбление обычно звучит мягче, т.к. не содержит инвективы и резких прямых высказываний, а заставляет адресата разгадать импликатуру 7, р.30-41.

Враждебное замечание – выражение негативного отношения к людям. Одним из способов такого замечания является «придирка»: «говорящий придирается к отдельным моментам речи адресата – неудачным формулировкам, речевым ошибкам, не очень убедительным примерам и т.п.». Враждебное замечание может также выражаться в виде злопожелания, проклятия. Враждебное замечание проявляется косвенно через сравнение и намек. В сравнении агрессия проявляется через сопоставление адресата или чего-то относящегося к нему с обидным для него объектом, предметом, свойством (например, сравнение с коровой). Намек может быть понят с помощью догадки. Обычно догадка очень проста, т.к. намек прозрачен.

Угроза – высказанное намерение нанести физический, материальный или какой-либо другой вред адресату. Зачастую строится по принципу: «если…, то…», где в первой части адресант ставит условия, при невыполнении которых адресату что-то угрожает (во второй части), сопровождая речь грубой интонацией и: «Если ты сию минуту не отдашь мне письмо, я тебя убью!» Условием в данном примере является возвращение письма, при невыполнении которого адресант угрожает убить адресата 8, р. 19-37 .

Грубое требование обычно проявляется в желании говорящего избавиться от собеседника или принудить его к выполнению какого-либо действия. Ответная реплика может быть выражена в форме грубого отказа – невежливого, некультурного. Например: «Tu vas faire la vaisselle tout de suite»! –«Que tu me fais chier avec ta vaisselle»! 9, 3-12.

Порицание и упрек следует считать вербально-агрессивными актами условно, т.к. не каждое порицание, так же как упрек, выражается в агрессивной форме. Обвинение же, напротив, всегда агрессивно.

Ирония заключается в противоречии между буквальным и скрытым смыслом. Безусловно, ирония не всегда является выражением агрессии, однако нередки случаи использования речевого акта иронии в качестве завуалированного выражения негативных агрессивных эмоций.

Использование инвективной лексики переводит общение в конфликтную плоскость, меняет полюса в вопросе об успешной коммуникации. В данной связи нельзя не обратиться к вопросу о коммуникативном результате, который невозможно поставить вне дискурсивного контекста, поскольку с осознанием необходимости закономерного изучения отдельных речевых актов в сложно-организованном целом дискурсивном событии, стало возможным проследить, как в дискурсивной практике реализуется функциональный потенциал каждого речевого акта в составе некоторой интеракции. Об этом же свидетельствует анализ существующих позиций относительно феномена коммуникативной неудачи.

И.А. Стернин широко определяет «коммуникативную неудачу» как «недостижение цели коммуникации» [6]. Зачастую коммуникативная неудача предстаёт как некий «сбой» в общении, при котором определённые речевые произведения не выполняют своего предназначения. Возможно возникновение непредусмотренного эмоционального эффекта: обиды, раздражения, изумления».

Анализируя коммуникативные неудачи, исследователи описывают факторы успешной коммуникации. Поэтому неудивительно, что эти исследователи рассматривают коммуникативную неудачу как альтернативу коммуникативному успеху, обусловленную невыполнением того или и оного правила успешной коммуникации.

В ряде случаев именно нарушение сложившихся правил служит залогом результативности интеракции. Делать же практические рекомендации от «противного», вероятно, надо только в том случае, когда известны все условия успешности реализации каждого типа речевого акта и дискурсивного события, чего в современной специализированной литературе пока нет.

Л.И.Гришаева предлагает отказаться от термина «коммуникативная неудача» для обозначения общей ситуации, используя вместо этого «негативный коммуникативный результат». Выделяется «коммуникативная неудача» – неудача, произошедшая по вине говорящего и «коммуникативный сбой» – неудача по вине слушающего. По мнению Л.И. Гришаевой как неудачи, так и сбои должны быть подразделены на запланированные и незапланированные. При этом, если негативный коммуникативный результат происходит по вине адресанта, то это – коммуникативная неудача, а если виновник- адресат, то это сбой [2, р. 41-61].

Позитивный или негативный итог интеракции отражает отношение между запланированной коммуникативной целью и реализованной.

Рассмотрим реализацию инвективной лексики в нескольких ситуациях разговорно-бытового дискурса, записанных спонтанно в различных сферах повседневной жизни отдельных французских городов.

Ситуация 1. Ситуация разворачивается на обочине дороге, где один автомобиль слегка задел другой. Водители (первый – пожилой человек (Conducteur 1=C1), второй – молодой (Conducteur 2= C2) – он и является виновником аварии) выходят поговорить:

C2: «Quel con!».

С1: «A c’est bon! T’avais qu’à avancer plus vite!».

C1: «Comment ça? C’est reglementé à 50

С2: «Mais on s’en fout, vous, les vieux !»,

С1: «Quoi les vieux ?»

С2: «Ta guele, trace ta route !».

С1: «Un peu de respect voyons!».

С2: «Vas-y, fais pas chier, dégage

С1: «Oh, mais j’hallucine, apprenez donc à parler!»

С2: «Je parle comme je veux ! Allez, bane-toi !»

С1: «Mais calmez-vous

С2: «Rembale avec toi ton gros tas de féraille avant que je le bouffe ! C’est bon tu vas pas me faire, tu vas bientôt crever, alors, sois sympa!».

С1: «Mais... mais... aucun respect!».

С2: «Vas te faire enculer par ta vieille, fils de pute!» Ta gueule! J’ai pas que ça à faire !».

В1: «Arrêtez donc!».

В представленном речевом фрагменте коммуникации мы видим, что он, как и любое уличное происшествие, привлёк внимание прохожих, с живым интересом наблюдающих за происходящим, не делая при этом попыток вмешаться.

С1 совершенно расстроен, восклицает: «Quel con!». Молодой человек, безусловно, понимает, что виновен, и с невозмутимым, даже равнодушным видом пытается показать, что проблемы нет, и ничего страшного не произошло:«A cest bon! Tavais qu’à avancer plus vite – Однако при этом он допускает нарушение коммуникативных норм, намеренно снижая статус коммуниканта и вводя в свою иллокуцию элементы конфликта. В частности, его обращение на ты, представляется неприличным по двум причинам: во-первых, собеседники явно не знакомы, во-вторых, один из них – много старше.

С1 доказывает, что не нарушил правила дорожного движения и не допустил превышения скорости: «Comment ça? Cest reglementé à 50!». Молодой человек, не будучи способным разрешить проблему и найти компромисс, переходит в наступление и начинает оскорблять пожилого человека.

В процессе коммуникации интенсифицируется вербально-агрессивный аспект намеренной девалоризации со стороны С-2 в адрес С-1, пострадавшего от его действий и немотивированной брани. При этом сама невиновность С-1 и отсутствие у С-2 объективных причин для брани, усиливает речевую агрессию С-2 и приводит его к оскорблению С1 по геронтологическому признаку: «Mais on sen fout, vous, les vieux!». Защищаясь, пожилой человек, недоумевающее восклицает: «Quoi les vieux?». Далее С2 переходит к нерегулируемому сознанием потоку нецензурной брани: «Ta guele, trace ta route!».

С-1 старается уладить конфликт, направить его в мирное русло, просит «немного» уважения: «Un peu de respect voyons!». Но получает в ответ еще более бранное выражение: «Vas-y, fais pas chier, dégage!». В недоумении и возмущении, С1 восклицает: «Oh, mais jhallucine, apprenez donc à parler!», на что С2 отвечает грубым отказом: «Je parle comme je veux! Allez, bane-toi !». Последняя попытка С-1 успокоить С2 и разрешить конфликт («Mais calmez-vous!») заканчивается явной коммуникативной неудачей: С2 снова обращается к уязвимой, по его мнению, позиции С1 – к его возрасту, и безжалостно предлагает ему быть «лапочкой», так как всё равно скоро «подыхать»: «Rembale avec toi ton gros tas de féraille avant que je le bouffe! C’est bon tu vas pas me faire, tu vas bientôt crever, alors, sois sympa!».

С1 безнадёжно разводит руками: «Mais... mais... aucun respect!».Очередное грубое требование «заткнуться» со стороны С2 лексически выражается с помощью грубых инвективных выражений: «Ta gueule! Jai pas que ça à faire !», «Arrêtez donc!». В завершение своей речевой агрессии С2, убедившись, что с машиной ничего серьёзного нет, и что С1 не будет обращаться в полицию, садится в машину и кричит из окна: «Vas te faire enculer par ta vieille, fils de pute!», дополняя геронтологические инвективы гендерно-сексуальными.

Очевидно, что в иллокуцию молодого человека-агрессора вошло такое намерение, как самозащита нападением, с использованием любых, даже самых радикальных речевых действий, эксплицированных инвективными оборотами. При этом не только характер избираемых лексем и оборотов, но и темпоритм его агрессивного поведения (преимущественное использование коротких, отрывистых и немотивированных реплик) свидетельствует о большой степени эмоциональности.

При этом пожилой человек ни разу не позволил себе нарушить коммуникативные нормы поведения. Более того, его иллокуция содержала явное стремление снять агрессию молодого человеку и гармонизировать конфликтную ситуацию.

И здесь знаковыми становятся формы обращения на «ты» со стороны С-2 и последовательное «Вы» С-1, демонстрирующие то обстоятельство, что даже односторонняя агрессия разрушает акт коммуникации и провоцирует конфликт.

2. Ситуация в TER (электропоезд). В акте коммуникации участвуют четверо юношей (приблизительно 15-ти лет). Поезд внезапно останавливается из-за проблемы с подачей тока и стоит в течение 20 минут. Мальчики нервничают, так как, судя по разговору, все они спешат, всех ждут родители. Мальчики (garcons): G1, G2, G3, G4.

G 1: Mon père est en train de glander (бьёт кулаком по сиденью, нервничает, по всей вероятности, папа может наказать)

G 2: (открывает окно) On peut fumer ici?

G 3: Il démarre ou quoi, lui ?

G 4: Tu veux fumer une moustache ?

G 3 :Une moustache ? tu sais ce que ca veut dire ?

G 4: Tu me prends pour un con ?!

G 2: C’est une partie texticule...

Контролёр (кондуктор): Nous vous prions de bien vouloir nous excuser. Nous avons un problème téchnique, veillez patienter.

G 2: Quelle pute! (ругательство в адрес контролёра, олицетворяющего, в данном случае для недовольных пассажиров, все неудобства и неполадки железной дороги)

G 1: Mon père va glander! (мальчик бьёт по сиденью, высовывает голову в окно – что категорически запрещено по правилам техники безопасности, и за что предусмотрен штраф)

G 2: On s’en fout de ton père! (Юноша тоже взволнован, но хочет показать, что его поведение противоположно поведению М 1, мальчика внешне скованного, в огромных очках, который явно не пользуется большим авторитетом в компании)

G 1: On s’en fout pas de mon père ! T’es gros con et tête de cul si tu t’en fous de mon père ! (оскорблённый и обиженный, М1 избирает нападение как средство защиты и выражает его с помощью ругательств gros con et tête de cul)

G 2: Oui, je m’en fous de ton père et de toi, espèce de torchon ! (на нападение отвечает простым оскорблением espèce de torchon, но для М 1 оно явно )

Контролёр: Qu’est-ce qui se passe ?

G 1: Ca m’énerve d’être ici, dans ce train !

G 3: Enfin, on est parti.

G 1: Ca m’enerve tout ca, on a passé une demi-heure ici ! Mon père m’attend ! Bordel partout, pourquoi dois-je passer mon temps ici

Контролёр: Tu va bosser aujourd’hui ? Tu va être en retard où ? Tu le dis juste pour parler ! Sinon je te fais une attestation !

Данная ситуация демонстрирует агрессию подростков как реакцию на непредвиденную ситуацию (внезапная остановка поезда) и психологическую самозащиту средствами инвективизации речевого поведения с целью эмоциональной разрядки, поскольку они спешат и боятся, что из-за опоздания у них будут неприятности. G1 показывает наибольшую степень нервозности и агрессивности: через 20 минут вынужденной остановки он начинает бить кулаком по сиденью и повторять: «Mon père est en train de glander». Здесь проявился страх перед отцом, который, видимо, может наказать сына за подобное опоздание и за бесплодное ожидание его на вокзале.

G2 выглядит более спокойным, он, скорее, пытается соответствовать ситуации и делает озабоченный вид, открывает окно и спрашивает, можно ли курить здесь: «On peut fumer ici?». Ответ на вопрос очевиден. Вот уже два года во Франции в общественных местах курить запрещено, не говоря уже о поездах, относительно которых сочетание слов «вагон для курящих» стало архаизмом. В результате вопрос представляется заданным «для бравады», мы интерпретируем его как стремление повысить свою мужскую и возрастную идентичность, показав, что коммуникант «взрослый, поскольку курит». G3 тоже нервничает, он погружён в эту атмосферу «нервного ожидания: «Il démarre ou quoi, lui?». G4 обращается к мальчику, который хочет курить : « Tu veux fumer une moustache?». На молодежном жаргоне выражение «fumer une moustache» содержит в себе грубую сексуально – инвективную коннотацию. В ответ на это G3 осведомляется, догадывается ли приятель о значении такого выражения: «Une moustache? tu sais ce que ca veut dire?».

G4 возмущен сомнением в его осведомленности и гневно протестует: «Tu me prends pour un con?!»– типичный пример нападения на личностную сферу говорящего, считающего, что коммуникант стремится девальвировать его ценностный статус. G2 считает необходимым вмешаться, ведомый осознанным или неосознанным желанием снять конфликтогенность речевого взаимообмена приятелей, не допустить разгорания ссоры из-за пустяка и объясняет, пресекая все дальнейшие споры на эту тему: «Cest une partie texticule...». Но здесь в вагон входит контролёр с типичной вежливо-извинительной фразой: «Nous vous prions de bien vouloir nous excuser. Nous avons un problème téchnique, veillez patienter». G 2 во всеуслышание произносит: «Quelle pute!», употребив косвенно – гендерную брань в адрес контролёра, олицетворяющего, в данном случае для недовольных пассажиров, все неудобства и неполадки железной дороги.

G1 по прежнему озабочен ожидающим его отцом: «Mon père va glander!» – мальчик бьёт по сиденью, высовывает голову в окно – что категорически запрещено по правилам техники безопасности, и за что предусмотрен штраф. G2 тоже взволнован, но хочет показать, что его поведение противоположно поведению G1, мальчика внешне скованного, в огромных очках, который явно не пользуется большим авторитетом в компании: «On sen fout de ton père!» . G1: «On sen fout pas de mon père ! Tes gros con et tête de cul si tu ten fous de mon père!» – оскорблённый и обиженный, G1 использует нападение как средство защиты и выражает его с помощью инвектив «gros con» и «tête de cul». G2 вступает в дуэльный инвективно- речевой взаимообмен и отвечает оскорблением («espèce de torchon») и заявлением, что переживания и ожидание отца мальчика всем безразличны: «Oui, je men fous de ton père et de toi, espèce de torchon !» (на нападение отвечает простым оскорблением espèce de torchon, но для М 1 оно явно).

На разгорающийся конфликт реагирует контролёр: «Quest-ce qui se passe На это G1 отвечает, что его «бесит торчать в этом поезде»: «Ca m’énerve d’être ici, dans ce train

Наконец, поезд трогается, обстановка разряжается для всех (G 3: «Enfin, on est parti»), кроме по-прежнему агрессивно настроенного G 1: «Ca m’énerve tout ca, on a passé une demi-heure ici! Mon père m’attend! Bordel partout, pourquoi dois-je passer mon temps ici».

Далее следует весьма неожиданная реакция контролёра. Он приближается к мальчику и начинает его отчитывать, причём обращаясь к нему без вежливых фраз (характерных для французского разговорного дискурса), а достаточно фамильярно и грубо: «Tu va bosser aujourdhui? Tu va être en retard où? Tu le dis juste pour parler! Sinon je te fais une attestation

Последнюю фразу контролёр произносит насмешливо зло, прекрасно понимая, что такая справка-объяснительная мальчику не нужна. Надо сказать, что на мальчика такая речь подействовала весьма умиротворяющим образом и более никакого недовольства или агрессии он не показывал на протяжении всего пути.

В первой части описанного речевого взаимообмена инвектива предстаёт как средство эмоциональной разрядки: разгневанные, волнующиеся мальчики используют инвективную лексику для того, чтобы передать раздражение, волнение, злость, обиду. Но помимо этой «классической функции» инвектива служит средством причислить себя к миру взрослых. Выплеск негативных эмоций не проходит бесследно и постепенно инвективная реплика становится средством нанести ответное оскорбление участникам коммуникации.

Однако их речевая агрессия утихает в присутстствии более властного коммуниканта, настроенного на активное отражение их агрессии, а также готового использовать для этого сильные речевые средства, которые девальвируют их социальный и возрастной статус.

Описанная ситуация выявляет, с одной стороны, активное использование инвективной лексики в речи подростков. С другой – что она может служить оружием в дуэльной коммуникации, предполагающей победу сильнейшего или более агрессивного коммуниканта.

Несколько приведенных в данной статье ситуаций позволяют проследить функционирование инвективной лексики в бытовом дискурсе, определить её место, значимость и производимый ею эффект. Конфликтогенный потенциал инвективных лексических единиц зависит от ряда факторов. Прежде всего, это сами участники общения, их гендерные, возрастные и личностные характеристики. Так, с точки зрения возраста, наиболее конфликтными можно назвать подростков и молодёжь. В анализируемых ситуациях, помимо желания оскорбить собеседника, инвектива используется молодыми людьми для материализации эмоции. Более того, в общении подростков, инвектива выполняет функцию самоутверждения, а также дуэльного средства. Относительно гендерных характеристик, установлено, что мужчины используют инвективу с целью оскорбить оппонента в условиях конфликтной ситуации чаще, чем женщины, при этом подобные нападения зачастую носят оборонительный характер.

Безусловно, значимыми являются условия, при которых протекает коммуникация, психологический настрой коммуникантов, наличие или отсутствие стремления к конфликту или к его урегулированию.

Что касается самих инвектив, то наиболее эффективными (то есть оскорбительными) являются те, которые подчеркивают реально присущие объекту оскорбления характеристики.


Литература:

  1. Богданов В.В. Речевое общение: прагматические и семантические аспекты. − Л.:

  2. Гришаева Л.И. Коммуникативная неудача и коммуникативный сбой как негативный коммуникативный результат // Германские, романские и русский языки в сопоставительном аспекте: сб. науч. трудов. – Воронеж: Петровский сквер, 1998. – С.41-61.

  3. Крысин Л.П. Социолингвистические аспекты изучения современного русского языка. – М.: Наука, 1989. – 314с.

  4. Почепцов Г.Г. Теория коммуникации. М.: Рель-бук, 2003. – 651 с.

  5. Сидорова Е.Ю. Вербальная агрессия как коммуникативно-прагматическое явление. [Электронный ресурс]. – URL: // http://www.lib.tsu.ru.

  6. Стернин И.А. Введение в речевое воздействие. − Воронеж: Изд-во ВГУ, 2001. – 252 с.

  7. Azoulay V., Boucheron P. Le mot qui tue. Une histoire des violences intellectuelles de l'antiquité à nos jours. − Paris: Champ Vallon, 2009. – 238 p.

  8. Drescher M. Jurons et hétérogénéité enonciative // Travaux de linguistique, 2004/2, № 49, p. 19-37.

  9. Lagorgette D., Larrivée P. Les insultes: approches sémantiques et pragmatique // Langue Française, 2004. P. 3-12

  10. Largueche E.L’effet injure: de la pragmatique à la psychanalyse. – Paris: PUF, 1983. – 167 р.

  11. Leech G.N. Principles of pragmatics. − London, New York: 1986 – 312 р.

  12. Searle J. Expression and meaning. − Cambridge, 1979. – 187 р.

  13. van Dijk T.A. Handbook of discourse analysis.− New York: 1985. –302 р.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle