Библиографическое описание:

Черенкова Ю. В. Переломные точки России в русской поэзии ХХ века: лексический аспект // Молодой ученый. — 2011. — №7. Т.1. — С. 172-175.

В истории русской поэзии было несколько периодов, когда образ Родины, тема судьбы России становились центральными в творчестве большинства поэтов: это эпоха революций 1905 - 1917 годов, Великая Отечественная война, перестройка и распад социалистической системы. Следующим таким этапом стал рубеж тысячелетий, наше время. Пристальное внимание к этим событиям, поэтическое осмысление важного для национального самосознания локуса Россия привело к появлению в литературе повторяющихся гештальтов и метафорических моделей, демонстрирующих дискурсивное преломление данного образа. Покажем это на примере поэтической трансформации названных выше переломных в истории страны эпох.

Поэзия начала ХХ века, унаследовав от литературы ХIХ -го традиции метафоризации страны, представила целый ряд разнообразных образов России и стала своеобразной точкой отсчета в поэтическом определении родной страны авторами века ХХ. Наиболее ярким представлением России в поэзии этого периода становится персонифицированный гештальт, антропоморфный и неантропоморфный.

Исследовав поэтические фрагменты (около 200), мы пришли к выводу, что наиболее частотным является антропоморфный гештальт. В.Ю.Прокофьева, предпринявшая масштабное исследование по данной теме, отметила достаточно широко распространенные в поэтических текстах Серебряного века случаи конкретизированной антропоморфности [1, c. 39]. Россия предстает в конкретных образах: женщины, матери, невесты, жены, старухи. Необходимо подчеркнуть, что если определение России посредством «женских» лексем мать, жена, невеста имеет достаточно длительную фольклорную и литературную традицию, то женщина и старуха - единичную фиксацию в текстах начала века:

Её ли косы смоляные, О, кто ты, родина? Старуха?

Как ветер смех, мгновенный взгляд… Иль властноокая жена?

О кто Ты: Женщина? Россия? (Н.Клюев). (Н.Клюев. Александру Блоку).

Гештальт старуха может быть реализован с помощью метафорических конструкций и параллелизма, характерного для фольклорных текстов:

Вся закоптелая, несметный груз

Годов несущая в спине сутулой, -

Она напомнила степную Русь

(ковыль да таборы), когда взглянула.

(В.Нарбут. Гадалка).

«Феминная» природа гештальтов исследуемого локуса может поддерживаться лишь наименованиями предметов женской одежды либо перечислением действий, традиционно связываемых с женщиной:

Россия, матерь, ты ли это? Ты ли?

Босые ноги, плат по бровь,

Хрустальным лебедем из былей

Твоя слеза, ковыль-любовь Ты ли, Русь, тропой-дорогой

Плывут по вольной заводине! Разметала ал наряд?

(Н.Клюев. Из цикла «О чем шумят седые кедры»). (С.Есенин)

В рамках нашего исследования необходимым представляется обратить особое внимание именно на гештальт Россия-мать, который становится особенно востребован в те моменты русской истории, когда страна нуждается в защите. Объяснить данный факт можно тем, что культурный концепт «Россия» для языкового сознания россиянина изначально связан с архетипом матери, базовым элементом концепта «Родина»: «активация этого архетипа для обозначения признака «как бы материнское попечение родины по отношению к ее “сынам” и “дочерям”» обусловила выбор глаголов, образующих вместе с базовым наименованием фразеологически связанные с ним сочетания родина вскормила, воспитала, вырастила, дала…» [2, с. 470]. В таком случае образ России сливается с образами матери-земли и матери человеческой:

Россия! Мы все у тебя в долгу. А уж если воевать -

Ты каждому – трижды мать. (Д. Кедрин, 1942) Только за Россию-мать. (В. Николаева, 1995)

Сопоставляя антропоморфные гештальты России-матери в поэзии начала и конца ХХ века, мы отметили, что они взаимосвязаны и активно коррелируют с социокультурным и геополитическим контекстом. В стихотворении З. Гиппиус «Апрель 1918» состояние России оценивается как блудодейство, в ноябре 1917 года М. Волошин дает схожее представление: Ты – бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь! Тот же образ пропащей, продажной, публичной России встречаем и в творчестве современной поэтессы В.Николаевой:

Россия! Что с тобой, Россия?!

Ты пропадаешь ни за грош!

За всю историю впервые

Себя публично продаешь!

Достаточно распространён в переломные эпохи и антропоморфный гештальт России-Христа, России-Мессии. В.Ю.Прокофьева отмечает и «женский вариант» библейской персонификации в творчестве С.Есенина «то в образе воплотительницы божественного промысла, обретающей новую жизнь в очистительной гибели: Гибни, Русь моя, Начертательница Третьего Завета! (Сельский часослов), то …в избраннической ипостаси Пресвятой Девы-Богородицы, несущей миру нового Христа, возвещающей откровение нового мира: О Русь, приснодева, Поправшая смерть! (Пришествие)» [1, с.7].

В поэзии М.Цветаевой эти же причины порождают образ России - христианской мученицы, принесшей себя в жертву миру, который после её гибели представляет собой голую степь во власти страшной стихии:

И рыщет ветер, рыщет по степи:

- Россия – Мученица - С миром - спи!

Гештальт России-Христа актуален и в поэзии времён Великой Отечественной войны: Родина моя в венце терновом, с тёмной радугой над головой (О.Берггольц. 1941); В годину испытаний, В боях с ордой громил, Спасла ты, заслонила От гибели весь мир. Сурово и достойно Несла свой тяжкий крест... (М. Исаковский. Слово о России, 1944). Россия-страдалица появляется в перестроечных стихах: Моя измученная Русь, доколь страдалицей ты будешь? (Ю.Максименко, 1985). К библейскому гештальту возвращается и поэзия 1990-х годов: Какая неожиданная грусть – На склоне дней подсчитывать утраты И понимать, как распинают Русь Моих времён иуды и пилаты (С.Куняев, 1991); Радуйтесь, когда кругом все плачут, Что Россия гибнет на кресте (Ю. Ключников, 1996).

Орнитологические и зооморфные гештальты России также можно назвать яркой приметой поэзии переломных периодов. Наиболее популярны образы России-птицы и России-Феникса. Образ «Россия-птица», ведущий своё начало от гоголевской птицы-тройки, находит текстовое воплощение в творчестве С.Есенина (О Русь, взмахни крылами); к нему же отсылают и строчки Н.Клюева: Душу Руси на крыльях сизых Журавлиный возносит полк. В годы Великой Отечественной войны поэтами активно используется образ соловья как контраст происходящему и идеал мирной жизни: Соловьиное горло — Россия (А. Прокофьев, поэма «Россия», 1944). Орнитологический образ Руси/России, дополненный параметризацией, использует поэтический дискурс 1990-х:

Тройка — Русь,

Ответа на такой вопрос боюсь:

Куда ты так несёшься, "Тройка — Русь"?

Наезженных дорог не выбираешь,

Коней до хрипа загоняешь...

И отвечает "Тройка — Русь":

Я и сама теперь в галоп боюсь.

Ты посмотри!..

Меня изрубцевали,

На части сбрую разодрали,

Узды по заграницам растеряли

И вожжи брошены на произвол...

Подковы сбиты, коренной дрожит,

Кровавой пеной круп его покрьгг... (Ю. Максименко, 1999)

Гештальт «Россия-Феникс», имеющий в основе своей семантики значения умирания и воскрешения, «восстания из пепла», в поэзии начала ХХ века связан с революционным преображением страны и особенно ярко эксплицируется в творчестве А. Белого (В перегоревших углях – Ты; название цикла – Пепел) и М. Волошина:

России нет – она себя сожгла, Истлей, Россия,

Но Славия воссветится из пепла! И царством духа расцвети!

(Ангел времен, 1918) (Преосуществление, 1918).

Идею возрождения России из праха преломляет поэтический дискурс в период начинающейся перестройки:

Вновь православный наш народ

Из праха возродит Россию. (Ю. Максименко, 1985)

Обращаясь к зооморфным гештальтам России, необходимо сказать, что, достаточно разнообразные в начале ХХ века (Россия сравнивается с ласточкой (Нарбут), коровой (Телица-Русь – Есенин), медведем (Нарбут, Северянин, Городецкий), сурком (Пастернак), светляком (Клюев)), в поэзии 1990-х годов они ограничиваются единичными фиксациями. Образ России соотносится с загнанной тройкой и дойной коровой: Россия — дойная корова Для проходимца и дельца? (В. Николаева, 1992).

Количество неантропоморфных гештальтов по сравнению с антропоморфными невелико. Поэты начала ХХ века, как правило, представляют Россию через реально-бытовой локус: Россия-сад, покойный уголок (Есенин), Россия сверху – прямо огород (Маяковский), географический, имеющий культурно-мифологические коннотации: Россия – Третий Рим (В. Соловьев, Волошин), родная Галилея, Новая Америка (Блок), Индия духа (Гумилев) или мифический: Россия – вертоград, потерянный или несбывшийся рай (поэзия 1990-х предлагает антонимичное отождествление: Россия — ад — Г. Горбовский). Военная поэзия реализует гештальты с противоположным пространственным наполнением — Россия-дом:

И чувствует солдат, что дом

Не там, где вербы над прудом,

Что и в длину и в ширину

Он больше всех хором,

Что стены дома — на Дону,

А двери — за Днепром,

И надо Одер перейти

Под рёвом непогод,

Чтоб в дом родной порог найти...

Идёт на Родину солдат,

Домой идёт солдат! (П. Шубин, 1942)


и Россия-мир: Мы не страну в тебе боготворим, Россия,
Ты больше, чем страна: ты – мир…
(И. Сельвинский, 1941). В поэзии 1980-90-х наблюдается только первое отождествление: Что есть Россия? Хмурая изба? (Г. Горбовский, 1985), Нам Россия — Отчий Дом (В. Николаева, 1994).

Таким образом, поэтический дискурс использует вполне определенный набор языковых средств и метафорических моделей для представления геополитического состояния страны и социокультурных катаклизмов, происходящих в России на протяжении ХХ века.


Литература:

  1. Прокофьева, В.Ю. Русский поэтический локус в его лексическом представлении: на материале поэзии «серебряного века»: моногр. / В. Ю. Прокофьева. СПб: РГПУ, 2004.

  2. Телия, В.Н. Рефлексы архетипов сознания в культурном концепте «Родина» / В.Н. Телия // Славянские этюды. Сборник к юбилею С.М. Толстой. – М.: Индрик, 1999.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle