Библиографическое описание:

Кунусова А. Н. К вопросу о "вещном" в контексте русской литературной венецианы второй половины ХХ века: алиментарные образы // Молодой ученый. — 2011. — №6. Т.2. — С. 23-25.

«Смена социальной и общекультурной парадигм конца ХХ в. закономерно приво­дит к закреплению новой модели трансформированного «итальянского мифа», приобре­тающего особого рода объёмность: будничное, «вещное» выполняет здесь функцию недо­стающей грани, замыкающей триаду «природное» – «культурное» – «бытовое» [1, с. 81]. По мнению исследователя, репрезентантами данной модели являются об­разы вещей и еды. В рамках данной статьи мы рассмотрим алиментарные образы в вене­цианском тексте ХХ века. 1

Согласно имеющимся у нас данным, исследования в области алиментарной образ­ности в венецианском тексте не носили широкого характера. Некоторые наблюдения были продемонстрированы в монографическом исследовании С.Константиновой, работа кото­рой частично цитировалась выше. Исследователь рассматривает вещные и гастрономиче­ские образы с точки зрения итальянского текста Е. Рейна (на материале стихотворений «Рынок подержанных вещей в Риме» и «Продуктовый рынок во Флоренции»). Анализи­руя данные тексты, С.Л. Константинова справедливо отмечает, что предметно-гастроно­мическая образность "замещает собой культурное пространство Италии, сдвигая и как бы накладываюсь на него" [1, с. 81].

Однако в исследовательском фокусе С.Л. Константиновой не находятся «вене­цианские» стихотворения поэта, в которых алиментарные образы представлены в той или иной степени: «Спичечный коробок», «Отель «Гритти», «Через окуляр». Следует отме­тить, что образы еды и питья не репрезентированы столь широко в «венецианской» ли­рике Рейна, однако несут на себе определённую смысловую нагрузку, вплетённую в канву венецианского текста второй половины XX века. Наиболее частотным алиментарным об­разом в представленных стихотворениях является граппа2.

Образ граппы в венецианском тексте Рейна приобретает статус сигнатуры3. Сле­дует отметить его эксплицитную и имплицитную реализацию в анализируемых стихотво­рениях поэта. Первая форма воплощения образа граппы, наиболее явная, актуализирована в стихотворении «Спичечный коробок» и рассмотрена наряду с другой «пищевой» сигна­турой венецианского текста – образом кофе, причём оба слова заключены в кавычки: Рюмка «граппы» и чашечка черного «мокко». По всей вероятности, это вызвано жела­нием автора, с одной стороны, придать анализируемым образам аттрактивный характер, с другой — подчеркнуть их "инакость".

Второй способ воплощения образа граппы в анализируемых текстах реализуется через мотив опьянения в венецианском локусе. Возможно, это связано с ностальги­ру­ющим настроением, актуализированным в компаративистском ключе: «евонная граппа — наша водка» («Отель «Гритти», «Флориан», «Через окуляр»):

Я объясняю бармену,
Как хорошо в России.
И то, чту
наша водка,
Куда
евонной граппе.

Мотив опьянения, сопутствующий образу алкоголя в целом, реализуется через со­ответствующие глагольные формы:

Так пойдем к Риальто и на рынок
и всего лишь
встретимся в ночи у «Флориана»,
поддадим серьезно.
Может, это будет слишком рано
или поздно.
или:
Вот так в отеле “Гритти”
Увидел я его.
Он
тяпнул рюмку водки,
Спасибо не сказал.

Помимо граппы как характерно итальянской разновидности алкоголя, в венециан­ском текста Рейна упоминается образ пива — "общемирового" напитка. В данном случае оно является медиатором между двумя культурами и приобретает иное звучание по отно­шению к фигуре лирического героя, для которого не представляется возможным найти консенсус в диаде "евонная граппа — наша водка":

Сто лет тому назад в гостинице районной,
с палаткою
пивной в одно объединенной,
мы жили вместе с ним. И рано по утрам…

Тот же образ находим в "венецианском" творчестве А. Пурина:

И вот, чудовище с пивною

тупой жестянкой в кулаке,

мешая хмель с немой виною,

на гниловатом поплавке.

Венеция Пурина тем не менее вызывает гастрономически-позитивное настроение: поэт наделяет ее эпитетом " сладкая":
Венеция — сладка для ока,
смешной ребяческий уют!
Проси хоть клюквенного сока —
здесь так: и любят, и дают.

Упоминание клюквенного сока здесь представляется нам не случайным: данная ягода – прежде всего российский атрибут, и возможное его нахождение в итальянском ло­кусе свидетельствует об отсутствии ностальгических нот по родине во время пребывания на Апеннинском полуострове и (шире) о родственности двух стран, двух культур, двух менталитетов. В отличие от Е. Рейна А. Пурин не проводит строгой черты между Россией Италией, принимая и понимая вторую:

Там тяжелят карман дукаты
почти игрушечной страны...
Да-да, мы сами виноваты
в том, что незнатны и бедны!

Еда, согласно пуринской концепции, нейтрализирует, смягчает восприятие иной Италии, такой, которая идет вразрез с некоторыми нашими, выкристализованными столе­тиями, представлениями о ней:

Но скоро — в скверике, в таверне,
ломая ложечкой
бисквит, —
о бытия прекрасной скверне _
на миг забудем

"Bино-водочные" образы находят свое развитие в стихотворении В. Васю­хина "Венеция...Высокая вода..." Город здесь представлен как лабиринт, выход из которого один:

Еще один беспомощный зигзаг
и брошу поиск свежих траекторий.
Венеция, веди скорей в кабак
любителя трактиров и тратторий!

Пока вина домашнего графин
мне не донес нерасторопный малый,
ломаю хлеб или крошу графит
в своих листах, как пилигрим бывалый.
Гастрoнoмическая образность, представленная в ее алкогольной ипостаси, находит
продолжение в стихотворении М. Шмулевича "Венеция"
Можно попробовать водку "Дуче"4
или, все в пузырях, "prosecco"5...

Кроме того, главная площадь Венеции у Шмулевича метафорично предстает в виде торта, ассоциации с которым небеспочвенны: бело-розовая колористика палаццо Дожей действительно напоминает сладкий десерт:

тебе показали в Венеции
и кремовый торт Сан Марко,
и сонмы сбежавших из зоопарка
крылатых львов, туристов и голубей,
И небо, воды голубей...

А. Машевский также прибегает к использованию алиментарных образов в своей "венецианской" лирике. В его интерпретации Венеция рассматривается как квинтэссенция съестного и живого:

Плавай, плавай, красота подслеповатая, веками
В илистом бульоне, в этом хрупком чайном блюдце.

Необычная сущность Венеции и материально-прагматическая составляющая жизни сосуществуют в лирических текстах А. Машевского как однопорядковые явления. Вслед­ствие нарочитого "овеществления" образа итальянского города возникает ощущение сни­жения образа Венеции в целом. Эту особенность отмечает и С.Л. Константинова, полагая, что "образно-мотивная схема культивируемого романтиками "итальянского текста" в конце ХХ века теряет свою обязательность, преодолеваемую за счет введения образности особого свойства — не заданной изначально, а являющейся метонимичным выражением (материальным по сути) самой действительности" [1, с. 85].

Возможно, такая гастрономическая детализация, контрастное изображение Вене­ции, по сравнению с классической рецепцией данного образа, связана, во-первых, с жела­нием преломить традицию, что характерно для литературного процесса второй половины ХХ века в целом. Во-вторых, оно определяется стремлением выразить собственный, ори­гинальный авторский стиль.

Подтверждение нашей мысли находим в рассуждениях О.В. Соболевой о традици­онном и новаторском в венецианском тексте анализируемого периода. По мнению исследователя, "во многих текстах прослеживается стремление действовать "от противного", преодолеть традицию и представить свое видение, контрастирующее с общепринятым каноном» [2, с. 187].

Материализация Венеции наблюдается и в стихотворении И. Чиннова "Задуматься, забыться, замечаться", в котором существуют два плана: мир грез, заявленный уже в заглавии, и мир реальный, в котором приходится за все платить, за мечты в том числе. Причем комичность ситуации (и, как следствие, ее снижение) создается благодаря использованию фразы "платить по счетам" в ее прямом смысле:

Задуматься, забыться, замечтаться,

Заслушаться ночной тоски.

Венеция, весна, и ночь, и пьяцца.

Вот хризантемы, видишь орхидеи

(Обрывки дыма и туман).

Что ж, посидим, друг другу руки грея.

Нет, волшебство едва ли возвратится,

От лунных чар болят виски

(Платить по счету: кьянти6, асти7, пицца).

Таким образом, алиментарные образы как репрезентанты категории "вещность" играют весьма значительную роль в восприятии венецианского поэтического текста русской литературы второй половины ХХ века. Являясь одним из ключевых концептов в итальянской художественной картине мира, они выступают в роли "заместителя" культурного пространства Венеции, продуцента имиджа Венеции и Италии в целом, а также медиатора между двумя культурами.


Литература:

1. Константинова, С. Л. "Итальянский текст" русской литературы ХIХ — ХХ вв.. — Псков, 2005. - 160 с.

2. Соболева, О. В. Венецианский текст в современной русской литературе: продолжение и преодоление традиции // Вестник Пермского университета, 2010. — 5 (11). — С. 184 — 188.

1 Под алиментарными образами мы подразумеваем такие, которые можно отнести к человеческой пище.

2 Итальянский алкогольный напиток, соотносимый с русской водкой.

3 Термин введён в научный обиход Т. В. Цивьян.

4 Вероятно, имеется в виду некий алкогольный напиток под названием "Дож" (название "Дуче" этимологически связано со словом dux, "предводитель"). Титул дожа носил глава морских итальянских государств, в частности, Венецианской республики.

5 (рус. просекко) — сорт вина, производящегося в регионе Венето.

6 Сорт итальянского вина, производящегося в регионе Тоскана

7 Сорт итальянского вина, производящегося в регионе Пьемонт

Основные термины (генерируются автоматически): половины xx века, половины ХХ века, алиментарные образы, половины xv века, половины xix века, венецианском тексте, воплощения образа граппы, Похожая статья, материале произведений русских, образа покорителя природы, развитие образа покорителя, литературоведение узбекских поэтов, примере произведений Ч.Т, произведений русских писателей, ССЦ портретного описания, Сорт итальянского вина, тексте ХХ века, венецианском тексте Рейна, итальянского текста, конце ХХ века.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle